Тим Хэйл – Вишневый сад (страница 2)
Память не проветривается.
Надя закрывает глаза.
И в темноте – снова слышит.
Шаги отца, его кашель, сквозь дым – его голос.
И то самое: «держись…»
Она открывает глаза.
– Пойдём? – мягко спрашивает парень.
– Да, – отвечает она.
Она делает шаг от окна – и чувствует, как браслет слегка звенит.
Как будто напоминание.
Как будто связь.
С прошлым, которое ещё нужно рассказать.
15 сентября 2019 года
Надя стоит между мамой и папой. Ей двенадцать, но она крепко сжимает папину ладонь так, будто хочет удержать его здесь, на этой земле, среди живых, пока он стоит – высокий, но надломленный.
Погода холодная.
Серое небо затянуто плотными облаками, и редкий мелкий дождик едва заметно щекочет лицо – как будто само небо боится шуметь в этот день.
Вокруг собрались люди – тихие, сосредоточенные. Никто громко не разговаривает. Здесь все знают, зачем они пришли.
Папа держится за трость. Его левая нога дрожит, но он делает вид, что это от холода. На самом деле – от боли. Периодические мышечные спазмы появились после того того дня, когда он слишком долго стоял в едком дыму, когда каждая минута была войной за воздух.
Левая половина его лица покрыта бледными, неровными рубцами. Места, где когда-то была кожа, теперь напоминают о себе неровными волокнистыми пластами – оттенками от розоватых до почти белых. На этой стороне головы волосы почти не растут: только несколько тонких прядей у виска, которые ветер сдувает так легко, будто они уже не принадлежат миру живых.
Надя смотрит на них – на эти пряди – и чувствует, как внутри всё сжимается.
Каждый раз, когда она видит папин шрам, она вспоминает тот звук – низкий, душный, когда потолок дрожал от жара.
Папа слегка опирается на палочку сильнее, чем хотел бы. Его пальцы дрожат. Иногда руки трясутся, иногда сердце бьётся быстрее, чем нужно. А сегодня… сегодня слишком много людей, слишком много воспоминаний, слишком много тишины.
– Всё нормально, – тихо говорит он, будто почувствовав её взгляд. – Папа рядом.
Надя кивает.
Она ненавидит эту фразу – потому что знает: он говорит её не ей, а себе.
Церемония начинается. На постаменте накрытая тканью скульптура – ангел с опущенными крыльями. Каждый раз, когда выступающие произносят слова «память», «жертвы», «трагедия», Наде кажется, что дождь становится холоднее, а воздух гуще.
Папа делает шаг вперёд, чтобы увидеть лучше – и задерживает дыхание.
Его кашель он пытается сдерживать, но в горле всё равно хрипит. Иногда ему трудно говорить долго, иногда голос садится сам по себе.
Мама незаметно поддерживает его за локоть.
Надя смотрит на их руки, переплетённые, на трость, на шрам, на мокрую от мороси кожу – и в груди что-то странно тянет, как перед тем, когда вот-вот начнёшь плакать.
Но она не плачет.
Папа стоит здесь.
Со шрамом, со своей тростью, с болью, которую никто не видит – и всё равно стоит.
Ей хочется обнять его, но она только сильнее сжимает его пальцы.
Он слегка улыбается – той половиной лица, которая может улыбаться.
И Надя делает то же самое.
Над дождём выключается на секунду ветра.
Всё вокруг будто замирает.
И в этом мгновении она снова – между двумя мирами: тем, что был до огня, и тем, что начался после.
Апрель 2018.
Это был уже конец апреля 2018-го.
Палата интенсивной терапии в областной клинической больнице № 3, второй этаж, конец коридора.
Свет мягкий, приглушённый, чтобы не резало глаза. Вокруг Нади – мониторы, трубки, капельницы. Лицо её всё ещё в саже под глазами, волосы острижены почти под ноль, потому что обгорели и их пришлось сбрить.
Мама сидит рядом на стуле, который придвинула вплотную к кровати.
В одной руке – маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. Тот самый, что был на Надиной шее в день пожара. Цепочка почернела, но мама каждый день протирает её влажной салфеткой, пока медсёстры не видят.
Врачи всё ещё делают бронхоскопии почти каждый день.
Процедура болезненная, даже под седацией: через нос или рот вводят тонкую трубку с камерой, промывают лёгкие физиологическим раствором, отсасывают чёрную слизь, кусочки сажи, обугленные волокна ковролина и пластика, которые Надя вдохнула.
После каждой такой «чистки» её откашливается кровью с чёрными прожилками, и мама вытирает ей губы марлевой салфеткой, шепчет:
«Дыши, доченька, дыши».
Мама почти не спит.
Когда Надя в сознании – держит её за руку и шепчет «Отче наш» так тихо, что слышно только им двоим.
Иногда Надя открывает глаза, смотрит на маму и тоже пытается шевелить губами – повторяет молитву без звука.
Тогда мама прижимает её ладонь к своей щеке и плачет без всхлипов, просто слёзы текут и текут.
Крестик она никому не отдаёт.
Даже когда медсёстры просят убрать металлические предметы – кладёт его поближе к сердцу.
И продолжает шептать:
«Господи, если надо мою жизнь – возьми, только её оставь…»
25 марта 2018 года. 15:49.
«Вишневый сад», 4-й этаж, вход в детский парк «Альпы».
Игорь Снежин поднимается на последний пролёт лестницы – чуть запыхавшийся, но довольный, что успели ко времени, – и останавливается перед турникетом. В правой руке он держит пакет из «Детского мира», в левой – Надину ладонь, маленькую, тёплую, постоянно дёргающуюся, будто внутри неё живёт моторчик.
На нём тёмно-синяя куртка, уже чуть потерявшая вид на локтях; под ней – серый свитер с оленями, колючий, из той категории одежды, которую надевают «чтобы порадовать». Он почти забыл о нём, но сегодня утром Надя прижала ладони к его животу и сказала: «Пап, ну надень! Ты в нём смешной, как зимний волшебник». И он надел.
Надя – розовый комочек энергии: пуховик с жемчужным блеском, варежки на резинке, шапка с двумя огромными помпонами, которые подпрыгивают при каждом её шаге. Косички затянуты слишком туго, но она не жалуется. На ногах – белые дутики, которые она сама выбрала: «Потому что блестят!»
У турникета их встречает девушка-аниматор в костюме тигра – голова почти в полметра, внутри – крошечный вентилятор, который гудит тонко, едва слышно. Накладные лапы мягкие, но от них все равно пахнет поролоном и жарой. Она наклоняется, насколько позволяет костюм:
– Здравствуйте! На сколько берём вход?
– На два часа, – говорит Игорь, хотя уже знает, что останутся дольше, если Надя попросит.