Ти Клун – Под шепчущей дверью (страница 84)

Камерон закусил нижнюю губу.

– Он будет там. Зак.

– Будет.

– Он будет кричать на меня.

– Да?

– Да. Так я пойму, что он все еще меня любит. – Его глаза увлажнились: – Надеюсь, он будет орать во всю глотку.

– Так, что тебе покажется, что твои барабанные перепонки вот-вот лопнут, – сказал Уоллес, погладив его по макушке. – И он никогда больше тебя не отпустит.

– А мне только этого и надо, – Камерон посмотрел в сторону. – Я найду тебя, когда ты придешь. Я хочу, чтобы вы познакомились. Он должен узнать о тебе и о том, что ты для меня сделал.

Уоллес не мог вынести всего этого. Все вокруг будто подернулось дымкой. Цвета расплывались. Словно перерезали удерживавшую его нить, и он улетал прочь, прочь, прочь.

– Тогда конечно, – проговорил Уоллес. – Я буду рядом с тобой во время твоего перехода.

Камерон обнял Мэй.

Обнял Нельсона.

Потрепал по голове Аполлона.

Он сказал:

– Будет больно?

– Нет, – ответил Хьюго. – Не будет.

Камерон посмотрел на Уоллеса и протянул ему руку:

– Пошли?

Уоллес, не колеблясь, взял его руку в свою. Камерон крепко сжал ее, словно боялся, что Уоллес улетит.

Мэй, Нельсон и Аполлон стояли на нижнем этаже.

– Жду тебя, Уоллес, – обратился к нему Нельсон. – Я с тобой еще до конца не разобрался.

– Знаю. – Уоллес, в свою очередь, сжал руку Камерона, чтобы остановиться. И посмотрел на всех них:

– Мы недолго.

Нельсон, казалось, не поверил ему, но тут уж Уоллес был бессилен.

Хьюго первым пошел по ступенькам на второй этаж.

– Слышите? – спросил Камерон. – Поют.

На третий этаж.

– О, – вздохнул Камерон, по его щекам катились слезы. – Они поют так громко. – Он смотрел в окна, мимо которых они проходили, и смеялся, смеялся. Уоллес не знал, что он видит, да это и не предназначалось для него.

На четвертый этаж.

Они остановились на площадке.

Цветы, вырезанные на деревянной двери, расцвели.

Листья распустились.

– Когда будешь готов, вынь крюк. Я открою дверь. Просто скажи, когда мне сделать это, – сказал Хьюго.

Камерон кивнул и посмотрел на парившего над ними Уоллеса. И притянул его к себе, так что тот оказался на уровне его глаз.

– Я знаю, – прошептал он. – Когда ты привел меня обратно, когда ты воткнул крюк мне в грудь, я почувствовал это. Они принадлежат тебе, Уоллес. А ты принадлежишь им. Сделай так, чтобы они понимали это. Ты же не знаешь, когда тебе еще выпадет такой шанс.

– Хорошо, – шепотом ответил ему Уоллес.

Камерон поцеловал его в щеку и отпустил. Хьюго взял поводок, его взгляд был мягким и печальным.

Камерон вдохнул и выдохнул один раз, второй, третий. Он сказал:

– Хьюго?

– Да?

– Я нашел путь назад. У меня это получилось не сразу, но я нашел его. Спасибо за то, что верил в меня. Думаю, я готов. – И с этими словами он взялся за невидимый Уоллесу крюк и, морщась, стал вытаскивать его из груди. И наконец с облегчением вздохнул и разжал руку.

– Он исчез, – тихо сказал Хьюго. – Пора.

– Я чувствую это, – откликнулся Камерон, глядя вверх на дверь. – Я поднимаюсь. Хьюго. Пожалуйста, открой дверь.

Хьюго положил пальцы на дверную ручку и повернул ее.

Все было как и в случае с Аланом. В дверной проем хлынул свет, такой яркий, что Уоллесу пришлось отвести взгляд. Шепот уступил место пению птиц. Уоллес услышал, как ахнул Камерон, чьи ноги оторвались от пола. Он поднял руку, прикрывая глаза, но стараясь разглядеть Камерона в этом слепящем свете.

– О боже, – выдохнул Камерон, поднимаясь в воздухе к открытой двери. – О, Уоллес. Это… солнце. Это солнце. – А затем в его голосе зазвучала великая радость: – Здравствуй, моя любовь. Здравствуй, здравствуй, здравствуй.

И перед глазами Уоллеса мелькнули подошвы его туфель.

Дверь захлопнулась за ним.

Свет погас.

Цветы закрылись.

Листья съежились.

Камерон ушел.

Они стояли под дверью, казалось, несколько часов. Уоллес парил, Хьюго держал поводок. Время почти пришло.

Они, как обычно, пили чай, утро перешло в день, они делали вид, будто ничего не изменилось.

Они смеялись. Рассказывали истории. Нельсон и Мэй напомнили Уоллесу, как он выглядел в бикини. Нельсон сказал, что будь он лет на двадцать моложе, то сам бы приударил за Уоллесом, смутив этим Хьюго. Уоллес заставил Нельсона продемонстрировать ему костюм кролика. И это было очень впечатляюще, особенно когда его уши взлетали и шлепались вниз, а нос подрагивал. Ярким штрихом оказалась и корзинка с крашеными яйцами. Нельсону не надо было разбивать их, чтобы Уоллес удостоверился, что внутри цветная капуста.

Уоллесу приходилось держаться за столешницу, чтобы не подняться выше. Он старался не обращать на это внимания, но они все видели. Они все понимали. Он отказался от поводка, не желая ни на что отвлекаться.

Солнце передвигалось по небу, а Уоллес погрузился в воспоминания о жизни, которую вел до того, как очутился в этом месте. Ему особо не о чем было вспомнить. Он понаделал ошибок. Он не был добрым человеком. И да, порой поступал неоправданно жестоко. Он мог сделать гораздо больше. Он должен был быть чем-то бóльшим. Но он считал, что в конце концов сделал мир лучше с помощью других. Он вспомнил Нэнси, какой она была перед тем, как покинула лавку в прошлый раз. Как звучал по телефону голос Наоми. Вспомнил облегчение на лице Камерона, когда скорлупка, которой он был, исчезла и к мертвецу вернулась жизнь.

После смерти Уоллес сделал больше, чем при жизни, но он был не один.

И может, именно в этом и заключался весь смысл. Ему было о чем жалеть. И наверное, он будет жалеть об этом всегда. Тут уж ничего нельзя было поделать. Но он нашел в себе силы стать тем человеком, каким хотел стать до того, как бремя жизни навалилось на него. Он был свободен. Оковы земной жизни спали. И ничего не удерживало его здесь. Ничего больше.

Было больно, но это была хорошая боль.

Хьюго пытался делать вид, что ничего особенного не происходит, но чем ближе подступали сумерки, тем сильнее он волновался. Он замолк. Он нахмурился. Он сложил руки на груди, словно оборонялся от чего-то.

Уоллес сказал:

– Хьюго? – И Мэй с Нельсоном притихли. Уоллес держался руками за столик.

Хьюго покачал головой.

– Не надо, – сказал Уоллес. – Я хочу, чтобы ты был сильным, ради меня.