Ти Клун – Под шепчущей дверью (страница 28)

– Не знаю, что тебе ответить.

– Это хорошо.

Он непонимающе моргнул:

– Да?

Она кивнула:

– Думаю, мне стало бы легче, если бы я обнаружила, что есть вещи, о которых я не имею ни малейшего понятия. Реальность не может быть слишком простой, понимаешь меня?

– Само собой, – слабым голосом проговорил он.

Она рассмеялась, и ее, казалось, удивил собственный смех.

– Не пытайся что-либо форсировать, Уоллес. Все по порядку. Ты все поймешь, когда придет твое время.

Он подумал, что она имеет в виду не только их разговор, и его мысли перенеслись к двери наверху. Он не нашел в себе мужества отыскать ее и тем более кого-то расспросить о ней.

– Время течет здесь немного по-другому. Не знаю, заметил ли ты, но…

– Часы.

Она изогнула бровь:

– Часы?

– Вчера вечером, когда мы прибыли сюда, секундная стрелка как бы спотыкалась. Она передвигалась то вперед, то назад, а иногда и вовсе стояла на месте.

Его слова, казалось, поразили ее.

– Так ты заметил?

– Трудно было не заметить. Здесь всегда так?

Она отрицательно покачала головой:

– Только когда у нас гости вроде тебя и только в первый день их пребывания здесь. Это для того, чтобы вы могли акклиматизироваться. Понять, в какой ситуации очутились. А от нас требуется сидеть и ждать, когда вы заговорите.

– А я вместо этого убежал.

– Да. И часы сразу пошли нормально. Такое происходит во всех местах, подобных этому.

– Нельсон назвал это место перевалочным пунктом.

– Это хорошее определение. Хотя я назвала бы его станцией ожидания.

– И чего я здесь жду? – спросил Уоллес, понимая, насколько фундаментальным оказался его вопрос.

– А это уж тебе решать, Уоллес. Ты не можешь ничего ускорить, и никто здесь не собирается принуждать тебя, к чему ты не готов. Надейся на лучшее, понимаешь меня?

– Легче от этого не становится.

– Но до сих пор это работало. Обычно.

Камерон. К разговору о нем Уоллес готов не был. Он все еще слышал те бессловесные звуки, которые тот издал при виде него. Если бы он мог спать, его наверняка мучили бы кошмары.

– Почему ты это делаешь?

– Это немного личное.

Он моргнул:

– О. Я… полагаю, так оно и есть. Ты не обязана ничего говорить мне, если не хочешь.

– А почему тебе надо это знать? – спросила она самым что ни на есть невыразительным тоном.

Уоллес с трудом подбирал слова. И остановился на:

– Я пытаюсь.

Но она не сняла его с крючка. Он немного боялся ее.

– Пытаешься сделать что?

Он посмотрел на свои руки:

– Пытаюсь стать… лучше. Может, вы призваны помочь мне именно в этом?

Ее туфли стукнулись о шкафчик внизу, его дверца загрохотала.

– Не думаю, что наша задача – сделать тебя лучше. Наша задача – провести тебя через дверь. Мы даем тебе время примириться с этим, но все остальное зависит исключительно от тебя.

– О'кей, – беспомощно произнес он. – Я… я запомню это.

Она долго смотрела на него. И затем сказала:

– До того, как я пришла сюда, я не умела печь.

Он нахмурился. А при чем тут это?

– Пришлось научиться, – продолжала она. – Дома мы ничего не пекли. Не умели даже обращаться с духовкой. У нас была посудомоечная машина, но мы никогда не пользовались ею по назначению. Посуду надо было мыть руками и только потом загружать в нее для сушки. – Она скорчила гримаску: – Ты когда-нибудь пробовал сбивать яйца? Чувак, да это чертовски трудно. А как-то раз я положила в посудомойку мыло, и пена залила всю кухню. Плоховато мне пришлось.

– Ничего не понимаю, – признался Уоллес.

– Ага, – пробормотала Мэй, проводя ладонью по лицу. – Это вопрос менталитета. Мои родители приехали в эту страну, когда мне было пять. Моя мать, она… Ну, она была одержима идеей стать американкой. Не китаянкой. Не американкой китайского происхождения. А просто американкой. Ей не нравилась история ее страны. Китайцы в двадцатом веке все время воевали и голодали, подвергались гнету и насилию. Во времена Культурной революции религия оказалась вне закона, и всех, кто пытался противостоять этому, избивали, или убивали, или же они просто… растворялись в воздухе.

– Не могу себе этого представить.

– Конечно не можешь, – резко сказала она. – Мама хотела убежать от такой жизни. Ей хотелось фейерверков на Четвертое июля и белых заборчиков, хотелось стать другим человеком. Этого же она хотела и для меня. Но даже очутившись здесь, она продолжала верить в некоторые вещи. Нельзя ложиться спать с мокрыми волосами, потому что заработаешь насморк. Нельзя писать имена красными чернилами, потому что это плохая примета. – Она посмотрела в сторону. – Когда я начала… проявлять свои способности, то решила, что со мной что-то не так, что я больна. Я видела то, чего не было. Она же и слышать об этом не желала. – Мэй невесело рассмеялась. – Знаю, ты, скорее всего, не поймешь, но у нас не принято разговаривать о подобных вещах. Это… у нас в крови. Мать не позволяла мне обратиться за помощью, пойти к врачу, потому что, несмотря на желание быть американкой, все же считала, что некоторые вещи просто не следует делать. Мол, что скажут соседи, если узнают?

– И что было потом?

– Она попыталась спрятать меня. Держала взаперти, говорила, что я притворяюсь, что во мне нет ничего особенного. И почему только я поступаю так с ней, сделавшей столь много, чтобы обеспечить мне хорошую жизнь? – Она слабо улыбнулась. – Когда не сработало и это, меня поставили перед выбором. Либо все будет, как она хочет, либо я должна убраться вон. Именно так она и сказала. И гордилась этим, потому что выразилась очень по-американски.

– Боже ты мой, – выдохнул Уоллес. – Сколько же тебе было?

– Семнадцать. Все это случилось десять лет назад. – Она обхватила ногами стойку. И я стала жить сама по себе. Принимала правильные решения. Иногда они оказывались не такими уж правильными, но на ошибках я училась. А она… Ну, не то чтобы стала лучше, но думаю, старается стать. Потребуется время, чтобы перестроить наши отношения, если такое вообще возможно, но мы с ней несколько раз в месяц разговариваем по телефону. И она первая захотела связаться со мной. Я говорила об этом с Хьюго, он считает, она принесла мне оливковую ветвь, но в конечном счете решать мне. – Она пожала плечами: – Я скучала по ней. Несмотря ни на что. Было… приятно услышать ее голос. В конце прошлого года она даже попросила меня приехать. Я ответила, что не готова к этому, по крайней мере пока. Я не забыла ее слов. Она расстроилась, но сказала, что все понимает и ни на чем не настаивает. А я все еще вижу то, что вижу.

– Что именно?

– Людей вроде тебя. Призраков. Скитающиеся души, которые не нашли пока себе место. – Она вздохнула: – Ты видел когда-нибудь электромухобойку? Синюю лампочку, какая висит на крыльце и убивает слетающуюся на нее мошкару?

Он кивнул.

– Я что-то вроде нее. Но только для призраков, и к тому же я не поджариваю их, когда они оказываются рядом. Их привлекает что-то во мне. Когда я начала их видеть, то не знала, как прекратить это. И так продолжалось до тех пор…

– До тех пор?

Ее глаза затуманились, словно она смотрела в ничто.

– До тех пор, пока не пришел один человек и не предложил мне работу. Он объяснил мне, кем – или чем – я являюсь. Рассказал, что я смогу делать, если пройду обучение. Он привел меня сюда, к Хьюго, чтобы посмотреть, сработаемся ли мы.

– Это был Руководитель, – сказал Уоллес.

– Да. Но ты не волнуйся на этот счет. Мы в общем-то с ним ладим.

– Тогда почему вы боитесь его?