Тесвира Садыгова – ЭдЭм «До последнего вздоха» (страница 22)

Эдвард стоял, сжав кулаки, сдерживая всё, что бушевало внутри. Он не сказал больше ни слова. Только взгляд – твёрдый, но полон боли – задержался ещё мгновение на лице отца Эмилии. А потом он медленно отступил на шаг назад, повернулся, как будто с тяжестью на плечах, и пошёл прочь по заснеженной дорожке сада.

Снег скрипел под его шагами, как будто отзывался на каждое движение его сердца. Он не оглядывался сразу – боялся, что если снова увидит Галипа, не удержит себя. Но, пройдя несколько шагов, остановился. Медленно, с надеждой, с отчаянной тоской обернулся и поднял взгляд на дом.

Его глаза перебегали по окнам в поисках хотя бы силуэта, хотя бы намёка на то, что она стоит там, где-нибудь за занавеской, смотрит на него. Что она чувствует то же, что и он. Но окно её комнаты было тёмным. Только отблеск слабого света внизу, в гостиной, мерцал в стекле.

Он задержал взгляд на нём чуть дольше, словно пытаясь послать через стекло всю свою любовь, всю боль, которую он не мог сказать словами. И, шепча про себя её имя, он повернулся снова и пошёл прочь. Ветер поднимался, кусал его щеки, но он не чувствовал холода. Потому что всё тёплое, всё живое в нём он оставил там – в её доме, в её взгляде, в этом саду, где он впервые открылся ей по-настоящему. Он уходил, оставляя не просто следы на снегу, а части своей души. Там, где он любил. Там, где всё началось.

Эмилия ходила из угла в угол, сердце билось в груди как птица, загнанная в клетку. В гостиной было тихо, но тревога в её душе становилась всё громче. Она не знала, о чём сейчас говорят её отец и Эдвард, но чувствовала, что ничего хорошего от этой ночи ждать не стоит.

Внезапно – хлопок. Дверь прихожей с силой распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, как приговор.

Эмилия вздрогнула, обернулась. В проёме гостиной появился он – Галип. Грозный, как буря. Его шаги были твёрды и глухи, как удары молота. Эмилия сглотнула ком, нависший в горле, и застыла, словно пойманная на месте преступления.

– Я не ожидал от тебя этого, – прозвучал голос отца глухо, сдержанно, но в нём слышался гром, готовый разразиться в любую секунду. – Я разочарован.

Он подошёл ближе. Эмилия опустила глаза – ей было не вынести его взгляда. Её губы дрожали, но она молчала.

– Ты предала меня, – продолжал он. – Предала мою веру в тебя. Предала нашу семью. Предала свои традиции, свою веру. Ты понимаешь это?

Она всё так же стояла, молча, опустив голову.

– Как ты могла? – голос его сорвался, стал хриплым от злости. – Тайный роман? Да ещё с англичанином? – Он сделал шаг вперёд, дыша тяжело. – Ты хоть понимаешь, что натворила? Ты опозорила нашу честь, Эмилия! – рявкнул он. – Разве этому я тебя учил?! Разве для этого растил?!

Он резко схватил её за подбородок, заставляя поднять лицо.

– Смотри на меня. Посмотри мне в глаза! – его пальцы сжались крепче. – Что, стыдно? А когда за моей спиной интрижки плела – тебе не было стыдно? Я думал, ты воспитана. Я гордился тобой. А теперь…

С её глаз покатились слёзы. Она не пыталась вытереть их – они лились, как поток боли, что уже не удержать.

Галип резко оттолкнул её, словно она обожгла его. Он смотрел на неё так, как будто перед ним стояла не дочь, а чужая, постыдная тень её самой.

– До чего ты дошла, скажи? – прохрипел он. – Насколько ты пала, Эмилия? Год? Больше года ты держала меня за дурака?!

Он снова подошёл. Уже без ярости, но с тяжёлым дыханием, он взял её за руку, крепко сжал.

– Отвечай. Было ли между вами что-то? – спросил он сурово, почти шёпотом.

Эмилия вскинула на него взгляд, полные ужаса и обиды глаза.

– Нет! – срывающимся голосом сказала она, качая головой. – Нет, отец, как ты можешь… Как ты можешь думать такое обо мне?!

Он отпустил её руку вниз с холодной решимостью.

– С этого дня, – сказал он. – Ты больше не выйдешь из дома. Ты не увидишься с ним. Никогда.

– Отец, пожалуйста… – начала она, но не успела договорить.

– Молчи! – рявкнул он, резко оборачиваясь. – Не унижай себя ещё больше!

Он стоял, словно скала, застывшая в гневе. А она – как хрупкий лист под бурей, сломленный, смятый. И не было у неё права ни на оправдание, ни на слово.

– Уходи, – голос отца был холоден и бескомпромиссен. – В свою комнату. Сейчас же.

Эмилия не двинулась. В ней что-то боролось – как будто сердце хотело остаться здесь, попытаться объяснить, бороться за своё чувство… но голос был неумолим.

– Я сказал – в комнату! – Галип повысил голос, шагнув к ней. – Пока я не потерял над собой контроль. Исчезни с моих глаз.

Словно удар хлыста – эти слова прошили её насквозь. Она резко развернулась и побежала прочь, пряча лицо в ладонях, едва сдерживая всхлипы. Её платье тихо шуршало по полу, а босые ноги стучали по деревянным доскам, словно сердце, переполненное страхом.

Поднявшись в свою комнату, она захлопнула за собой дверь и привалилась к ней спиной. Комната была в полумраке – лунный свет скользил по стенам, а за окном спала ночь.

Эмилия медленно скользнула вниз и опустилась на колени, зарывшись руками в лицо. Горькие рыдания вырвались наружу – она не могла больше сдерживать боль. Всё в ней разрывалось: стыд, страх, любовь, отчаяние.

– Эдвард… – прошептала она сквозь слёзы. – Прости…

Рука сама собой потянулась к карману пальто. Её пальцы нащупали амулет – тёплый, будто впитал его прикосновения. Она вытащила его и, дрожа, прижала к груди, словно он был единственным, что ещё связывало её с ним.

Амулет был простым, но сейчас он казался ей бесценным сокровищем – последним доказательством любви. Она закрыла глаза и прижалась к нему щекой, как будто так могла услышать его голос, убаюкивающий её сердце.

Слёзы всё лились – тихо, как дождь на стекле. А ночь за окном была тиха и темна.

И больше всего ей хотелось одного – чтобы он был рядом. Чтобы обнял. Чтобы сказал, что всё будет хорошо. Но вместо него была только темнота, амулет… и память о его глазах, полных решимости не отпускать её – даже если весь мир будет против.

Никто из слуг не услышал, что происходило той ночью в доме – их комнаты находились в самом дальнем крыле особняка, за толстыми каменными стенами, отделёнными от гостиной длинными коридорами. Тревожные голоса, резкий хлопок двери, тяжёлый разговор – всё это осталось лишь в стенах большой комнаты, где между отцом и дочерью решалась судьба её сердца.

На следующее утро дом был ещё окутан предрассветной тишиной, как вдруг тяжёлые шаги Галипа нарушили безмятежность пустых коридоров. Он остановился у двери дочери, постучал дважды – уверенно и громко, не оставляя ей права на промедление.

– Эмилия. – голос его прозвучал глухо, но повелительно. – Встань. Иди ко мне в кабинет.

Эмилия, едва открыв глаза, ощутила в теле ту самую тяжесть, что всю ночь не давала ей уснуть. Сердце, словно трещина на стекле, давило изнутри. Она молча поднялась, накинула платье на тонкую ночную рубашку, обвязала на талии пояс, поправила выбившиеся волосы – и с поникшей головой направилась к отцу.

Кабинет пах сигарами, кожей и старыми книгами. Там было прохладно, как и всегда, но в этот раз прохлада казалась почти ледяной. Галип стоял у окна, спиной к ней. Услышав её шаги, он обернулся и, не глядя в глаза, сказал:

– Закрой дверь.

Она послушно выполнила.

– Садись, – указал на кресло напротив письменного стола.

Она опустилась на край сиденья, не смея коснуться спинки. Он тоже медленно опустился в своё кресло, не сводя с неё взгляда.

– Молчи. Просто молчи и слушай, – голос его был хриплым, но в нём таилась железная угроза. – Ты поставила свою жизнь под удар. Но хуже – ты поставила под удар жизнь другого.

Он сделал короткую паузу, давая словам впитаться в её сердце, прежде чем продолжить:

– Если ты, – он наклонился чуть ближе, – действительно хочешь, чтобы этот англичанин остался жив… ты сделаешь всё, что я скажу. Без возражений. Без слёз. Без попыток уговоров. – Он смотрел на неё, не мигая. – Один намёк, одно слово – и он исчезнет. Я не дрогну. Не моргну. Я сделаю это. Как бы сильно ты ни рыдала потом.

Эмилия побледнела. Она молчала. Но внутри неё всё кричало. Слова отца вонзались, как осколки стекла в сердце, обрушивая на неё вес своей безысходности. Каждый звук, каждое угрожающее слово били по ней волной вины. Она знала. Знала, на что шла. Знала, кто её отец. Его прошлое. Его власть. Его звание генерала, добытое в крови и в боях, за которым стояли годы службы, жестокости, принятия холодных решений.

Эдвард был в опасности. Настоящей. Реальной. И только она могла защитить его – ценой своего счатия.

Она опустила глаза. Пальцы дрожали. В груди гудел немой крик.

Но она всё ещё молчала.

Галип медленно поднялся со своего кресла, обошёл стол и встал за спиной дочери, глядя в тусклое окно, за которым только начинал рождаться день. Его голос прозвучал глухо, сдержанно, как будто каждое слово вытекало из закалённой яростью воли:

– Сегодня же я разузнаю всё. Кто он. Откуда пришёл. Чем занимается. Где живёт. С кем. Всё до мельчайшей детали. Я не позволю, чтобы в моём окружении были люди, которые навредили моей семье.

Эмилия дрогнула. Она медленно подняла голову, и когда её взгляд встретился с его, в нём не было силы – только боль, истощение, и хриплый голос, израненный ночными слезами, срывался с губ:

– Отец… Прошу тебя… Не трогай его. Я прошу… умоляю, не делай ему больно. Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё. Только, прошу, не трогай его.