Тесвира Садыгова – ЭдЭм «До последнего вздоха» (страница 23)

Галип резко обернулся. Несколько мгновений он смотрел на неё – пристально, будто видел её впервые. Как могла его дочь – его кровь, его плоть – дойти до такого? Влюбиться в англичанина… Против всех законов, против всех традиций, против него самого.

Он сжал кулаки. Его голос теперь звучал не громко, но каждая нота в нём резала, как лезвие:

– Не такую дочь я воспитывал. Не такой я её себе представлял. – Он покачал головой, словно сдерживая внутренний гнев. – Не такую безрадостную, сломленную, потерявшую разум из-за какого-то… англичанина.

Он шагнул к двери и с силой распахнул её, будто сам воздух в комнате стал ему невыносим. Затем, не оборачиваясь, бросил:

– Уходи с глаз моих. Немедленно.

Эмилия медленно встала, не в силах больше сдерживать слёзы. Но она не проронила ни звука. Слёзы катились по щекам беззвучно, как отголоски утраченной надежды. Она шагнула к двери.

– Отныне, – резко добавил Галип, – ты будешь сидеть дома. В училище – только со мной. – Он перевёл взгляд в окно, будто отрезая её от мира. – Слава Богу, год последний. Закончишь – и на этом всё.

И пока за её спиной тихо закрывалась дверь, Галип стоял, как каменное изваяние, сдерживая бурю, что всё ещё кипела в его груди.

Глава 10: Твоя в другой жизни

Прошло несколько дней.

Дом, где прежде звучал её смех, стал похож на мраморную тень прошлого. В нём всё дышало тишиной, всё будто боялось пошевелиться.

Эмилия почти не покидала гостиную, только для сна поднималась в свою комнату. Иногда сидела у окна, иногда читала, но чаще – просто смотрела в одну точку, будто надеясь, что пустота подскажет ей, как жить дальше. Ни прогулок, ни визитов, ни запаха свежего ветра. Ни подруги Зейнеп, которой уже давно не было в городе. Только стены, полные воспоминаний.

Отец, как и сказал, запретил ей покидать дом. Даже во двор она не выходила. Он не запирал её – нет. Он просто лишил её свободы своей холодной волей. И что хуже всего – он лишил её себя.

Галип больше не говорил с Эмилией. Не ругался, не кричал – просто молчал. Когда они случайно встречались взглядом, он отворачивался. Когда она пыталась заговорить, он проходил мимо. Его глаза, когда-то наполненные любовью и заботой, теперь не смотрели на неё вовсе. Это убивало сильнее любых слов.

При этом, рядом с домработницами он вёл себя спокойно, словно ничего не произошло. Он сохранял видимость, отвечал на вопросы, разговаривал с ней. Но стоило им скрыться за дверью – дом снова замыкался. Молчание становилось каменным.

Эмилия начала терять счёт дням. Всё смешалось. Она не знала, утро сейчас или вечер, и не всегда понимала, сон это или явь. Время тянулось как сироп – густой и вязкий.

А тем временем Эдвард не находил себе места. Сначала он надеялся, что сможет увидеть её в саду, мельком, издалека. Он даже подходил к углу улицы, где за деревьями скрывался их дом. Он стоял и ждал, иногда часами, но её не было.

Он точно знал, что Галип запретил ей выходить. Знал, что не может просто снова заявиться к ним на порог – иначе её положение станет ещё хуже. Он не хотел причинять ей ещё больше боли. Но это молчание стало невыносимым.

Он пытался найти хоть кого-то, кто бы мог передать ей весточку. Хоть слово. Хоть взгляд. Он мучился от бессилия, от того, что не знал, страдает ли она так же сильно, как он. Или ещё сильнее.

Он не спал. Не ел. Просто жил мыслями о ней. Он представлял, как она сидит у окна, одна, отвергнутая тем, кто был её опорой всю жизнь. И он сгорал изнутри.

Прошло ещё три недели. Наступил март.

Боль, что разрасталась в груди Эдварда, стала невыносимой. Он изо всех сил пытался убедить себя, что время излечит, что её возможно забыть. Но нет – мысль о том, чтобы вычеркнуть Эмилию из своего сердца, была нестерпима. Как забыть её глаза? Её тихий, ласковый голос? Её руки, тянувшиеся к нему с той же тоской, что и его к ней? Это было выше его сил.

Он понимал: возможно, она больше не захочет его видеть. Быть может, всё, что случилось, оставило в её душе слишком глубокую рану. Возможно, она откажется не только от него, но и от всего, что когда-то связывало их. И всё же, даже если это так, он не мог просто исчезнуть. Он не умел забывать. Не хотел. Разум твердил об обратном, но сердце отказывалось подчиняться.

Боль терзала его душу. Эмилия была так далеко – всего лишь за дверями своего дома, – а он стоял в стороне, в тени, не решаясь подойти.

Он ждал. Как и прежде. Ждал хоть малейшего знака, слова – чего угодно, лишь бы ощутить, что ещё не всё потеряно. Он знал: Галип не позволит им встретиться. Любая попытка сблизиться грозила последствиями. Но он не мог отступиться. Не мог повернуться и уйти, словно всё, что между ними было, – пустяк.

А в это самое время в доме, за стенами которого он прятал свои чувства, Эмилия наконец встретилась с тем, кого так ждала.

Зейнеп вернулась из Измира, вылечившись от ветрянки. И уже на следующее утро стояла у ворот дома подруги.

Эмилия бросилась ей навстречу – с тоской, накопившейся за всё это время. Без Зейнеп всё было иначе. Только ей Эмилия могла открыться по-настоящему. Только с ней могла говорить о том, что терзало душу.

Теперь, когда Зейнеп снова рядом, Эмилия наконец могла выдохнуть. Она почти не отпускала её руки, будто боялась, что та вновь исчезнет.

И всё, что она хранила в себе, всё, что было невыносимо держать в тишине, теперь могло быть рассказано.

Тем временем Эдвард вновь оказался на той улице. Скрытный, почти незаметный, словно тень. Он смотрел на её дом, надеясь, веря, что судьба сжалится и пошлёт ему шанс – всего одну минуту, всего один её взгляд, лишь бы снова почувствовать, что она рядом.

И вот, стоя на привычном месте, где каждый камень на дороге стал ему знаком, он вдруг увидел знакомую фигуру. Зейнеп.

Она как раз входила в дом Эмилии, и сердце Эдварда забилось быстрее. Он не сразу поверил своим глазам. Зейнеп! Она – единственная, кто мог стать связующим звеном между ним и Эмилией. Единственная, кому он мог доверить просьбу узнать, как Эмилия. Его последняя надежда.

Эдвард остался ждать. Часы тянулись мучительно медленно. Ветер начал холодить плечи, но он не уходил. Он должен был дождаться.

И наконец, Зейнеп вышла. Она неспешно направилась к себе – её дом находился совсем рядом, всего в трёх домах от конца улицы. Эдвард пошёл за ней, неуверенно, сжав кулаки, как будто сдерживая внутри всю бурю чувств.

Внутри Эдварда всё сжалось – страх и надежда слились в одно чувство, острое, обжигающее. Он знал: это его шанс. И он не мог его упустить.

– Зейнеп, – раздался тихий, но твёрдый голос из тени.

Она вздрогнула, остановившись на полпути. Обернувшись, увидела Эдварда.

– Эдвард? – удивление отразилось в её глазах, но за ним тотчас промелькнула тревога. Она взглянула по сторонам, словно опасаясь, что их могут заметить. – Что вы здесь делаете?

Он шагнул ближе, не отрывая от неё взгляда. В голосе прозвучало искреннее волнение:

– Простите, что так внезапно. Но я должен поговорить с вами. Это касается Эмилии.

Зейнеп нахмурилась.

– Я знаю, о чём вы, – тихо сказала она. – Эмилия мне всё рассказала.

Сердце Эдварда сжалось. Он сделал ещё шаг – ближе, но не слишком, боясь спугнуть её доверие.

– Как она? Пожалуйста, скажите мне правду. В каком она состоянии?

Зейнеп опустила взгляд.

– А как, по-вашему, она может быть? Она потеряна, грустит. В отчаянии. Всё это слишком тяжело для неё.

Его лицо потемнело от боли. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь сдержать внутренний крик.

– Я… я не могу больше так, – прошептал он. – Я должен хоть как-то связаться с ней, хоть чем-то напомнить, что я рядом. Пожалуйста, можете ли вы передать ей письмо от меня? Хоть одно? Я прошу вас.

Зейнеп резко подняла глаза.

– Это слишком рискованно, мистер Эдвард. Если кто-то увидит нас, или, не дай Бог, письмо попадёт не в те руки, всё может закончиться очень плохо.

Он встретился с ней взглядом. Его глаза были полны боли, сожаления и мольбы. Он не говорил больше ни слова – просто стоял, не отводя взгляда, и в его молчании было больше, чем в сотне просьб.

Зейнеп сдалась. Она вздохнула, отводя глаза.

– Хорошо. Я помогу вам.

Эдвард выдохнул с облегчением.

– Благодарю вас. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Зейнеп кивнула. Затем, осторожно оглядевшись, указала на старую каменную стену переулка.

– Видите ту стену? Завтра, в полдень, оставьте письмо в маленькой щели у основания, справа от фонарного столба. Я заберу его. Только, ради всего святого, будьте осторожны.

– Обещаю, – тихо ответил он.

Между ними повисло напряжённое молчание. Потом Зейнеп слегка кивнула и пошла прочь, а Эдвард остался стоять в тени, провожая её взглядом.

Они договорились. И в этот вечер у него впервые за долгие дни появилась надежда.

После расставания с Зейнеп, Эдвард, полный трепета и зыбкой надежды, медленно вернулся в свой номер в гостинице. Сердце его билось неровно, будто предчувствуя, что на кончике пера вскоре окажется вся его душа. Он молча вошёл, сбросил пиджак и, не зажигая света, прошёл в ванную. Струи тёплой воды стекали по его плечам, но не смывали той гнетущей тоски, что уже прочно засела внутри. С каждым вдохом он чувствовал, как в груди разрасталась пустота.

После душа он переоделся, молча поужинал, но еда не радовала – мысли были где-то там, за стенами этой комнаты, рядом с ней, с его Эмилией. Сделав глубокий вдох, он прошёл к своему письменному столу, сел, потянулся за бумагой и чернильной ручкой. Порывшись в ящике, нашёл простой конверт. Несколько секунд он просто смотрел на белый лист перед собой, будто ища на нём отражение своей боли. Затем, сжав перо в пальцах, начал писать.