Тесвира Садыгова – ЭдЭм «До последнего вздоха» (страница 20)

Глава 9: Трещина в тишине

Лунный свет, ранее оставлявший след на дорожке, потихоньку исчезал. Внутри дома всё ещё царила тишина сна. Осторожно ступая, она проскользнула в дом и, стараясь не шуметь, поднялась на второй этаж. Она затаила дыхание; каждая ступень казалась шагом по хрупкому сну, который нельзя было разбудить.

Подходя к двери своей комнаты, Эмилия уже протянула руку к ручке, как вдруг в темноте прозвучал негромкий, глухой голос:

– Эмилия.

Она вздрогнула и замерла. В горле пересохло. Медленно, с явной неуверенностью она обернулась. На пороге своей спальни стоял её отец, закутанный в халат. Лицо его потемнело, и только глаза тускло блестели в темноте. Его голос не был грозен, но в нём звучал холодный, сдержанный интерес, от которого сердце Эмилии забилось как безумное.

– Откуда ты идёшь в такую рань?

Слова повисли в воздухе, будто придавили её плечи. Эмилия почувствовала, как в висках зашумело, по спине пробежал жар. Горло сжалось, дыхание стало рваным. Она едва могла говорить:

– Я… – выдохнула она. – Мне стало нехорошо. Немного тошнило, и я вышла подышать.

Отец молча смотрел на неё, пристально, будто пытался разгадать то, что было скрыто между строк. Потом, наконец, спросил:

– Ты не больна?

– Нет, – поспешно прошептала она, слабо покачав головой. – Наверное, просто съела что-то не то. Уже прошло.

Молчание затянулось ещё на пару томительных секунд, после чего отец кивнул, повернулся и скрылся в своей комнате, плотно прикрыв за собой дверь.

Только тогда Эмилия позволила себе выдохнуть. Осторожно вошла в свою комнату и, прикрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Рука её скользнула к груди, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Она сжала ткань пальто, будто могла удержать этот порыв.

– О, Господи, – тихо прошептала она, – чуть не застал.

Сердце всё ещё стучало, как барабан. Эмилия подошла к кровати и села, опустив голову. Она глубоко вдохнула и с шумным выдохом отпустила напряжение. Тень улыбки скользнула по её губам – среди страха всё же оставалась тёплая искра счастья.

Утро наступило, как всегда, спокойно. За окнами стояли деревья, покрытые тонким слоем инея. Ветви, звеня от хрупкого инея, слегка покачивались на ветру. Сквозь окна в гостиную проникал бледный зимний свет – холодный, почти серебристый, – освещая тонкую дымку, поднимавшуюся от горячего чая на столе. Галип-бей уже сидел за столом, откинувшись на спинку резного стула, и сдержанно перелистывал газету. Перед ним на столе стоял поднос с завтраком – чай в фарфоровой чашке, сыр, маслины, свежий хлеб.

Послышались лёгкие шаги. Эмилия, аккуратно поправив прядь у виска, спустилась по лестнице и появилась в дверях гостиной. Лицо её было спокойным, но усталым, словно ночь выдалась беспокойной.

– Доброе утро, отец, – сказала она мягко.

Галип, не поднимая глаз от чашки, ответил:

– Доброе.

Она подошла, села на своё место. На столе между ними повисла тишина, наполненная только звоном ложек о фарфор. Несколько минут они ели молча, каждый погружённый в свои мысли. В какой-то момент Галип отложил чайную ложку, взглянул на дочь, будто впервые разглядывая её внимательнее.

– Тебе уже лучше? – произнёс он медленно, с интонацией, в которой прятался вопрос глубже, чем просто о здоровье. – Ночью ты выглядела взволнованной. Не совсем в себе.

Эмилия вздрогнула почти незаметно. Она отвела взгляд, потянулась к чашке, будто хотела скрыться за ней, найти защиту в глотке чая.

– Да, уже всё прошло, – ответила она быстро. – Наверное, правда, отравилась чем-то. Сейчас всё хорошо.

Она не осмелилась долго задерживать взгляд на лице отца. И он это заметил.

После нескольких минут, словно торопясь завершить разговор, она встала:

– Я пойду. Уже поздно, пора на занятия.

Галип кивнул. Она вышла из комнаты, стараясь идти с обычной лёгкостью, но её пальцы сжимали ткань платья.

Когда дверь за ней закрылась, Галип остался сидеть неподвижно. Он смотрел в то место, где только что была его дочь, и в груди его что-то медленно и глухо сжалось. Он знал Эмилию с самого её первого крика, с первой царапины на коленке, с первых школьных сочинений, где герои всегда умирали от любви. Он знал, как она говорит, когда говорит правду, и как начинает путаться в словах, когда врёт.

А теперь что-то в ней изменилось. Он не мог пока уловить, что именно, но ощущение было острым, почти интуитивным – будто в доме завёлся невидимый посторонний.

В последующие дни это ощущение только усилилось. Он начал вспоминать все изменения в своей дочери, которым раньше не придавал значения. Как Эмилия стала иной. Как в её глазах появилась незнакомая глубина, словно там прятался целый мир, неведомый отцу. Как за завтраком она стала задумчивей, часто молчала и, глядя в окно, улыбалась сама себе. После прогулок иногда возвращалась позже, чем обычно, и в её голосе слышался неуловимый свет – тот, которого не бывает после простой прогулки или разговора с подругой. И все эти воспоминания начали его тревожить.

Галип следил за ней взглядом, не спрашивая, не обвиняя. Он ждал. Он знал, что если в её сердце зародилось что-то, чего он не может понять, – рано или поздно правда сама выйдет на свет.

Но он уже чувствовал – его дочь больше не та девочка, что ещё вчера читала стихи у камина. Она менялась. И замечать эти перемены он начал с той ночи.

После той ночи, когда голос отца остановил её на пороге собственной комнаты, в груди Эмилии поселилась тревожная тень. Она стала тише, будто исчезла. Движения – медленные, слова – выверенные. И, словно угадав её страхи, Эдвард появился лишь спустя несколько дней, как и было договорено – в привычный час, с камушком в руке. Он постучал по оконному стеклу, как всегда, с надеждой в глазах, но в этот раз окно лишь приоткрылось.

Из щели показалось испуганное, измождённое лицо Эмилии. Она коротко, сдержанно прошептала:

– Уходи, прошу. Сейчас нельзя. Мой отец видел меня той ночью. Встречаться небезопасно. Я сама скажу, когда всё утихнет. Когда можно будет. Обещаю.

И она закрыла окно, оставив Эдварда в тишине, где хрустел под ногами снег, и луна отразилась в стекле, как чьё-то холодное напоминание о реальности. Он не успел ничего ответить, но увидел, каким тревожным был её взгляд, как дрожал её голос. Развернувшись, он ушёл прочь. Он знал, что оставаться и настаивать было бы глупо. Он не хотел подвергать её опасности.

Прошло несколько дней. Потом ещё. Погода почти не менялась – зима стояла крепко. Ветры гоняли снежную пыль по пустым аллеям сада. Дом дышал спокойствием, а отец, казалось, ослабил бдительность. Он снова был занят делами, не глядел ей в глаза с тем вниманием, не задавал лишних вопросов. И однажды утром, за завтраком, он сказал, не поднимая взгляда от чашки чая:

– Сегодня меня не будет. Вернусь только завтра к обеду. Если захочешь, можешь пригласить Зейнеп на ночёвку.

И всё внутри Эмилии словно подпрыгнуло. Это был знак.

В тот же час она направилась в комнату, села за стол, достала бумагу и аккуратно вывела строки – тому, кто ждал от неё ответа. Бумагу сложила, вложила в конверт, передала Зейнеп, чтобы та отправила его по почте в гостиницу, в которой проживал Эдвард.

И в тот вечер, когда сумерки скатились по крышам, когда сад лежал под снегом, немой и молчаливый, словно вымерший, Эдвард вновь вошёл через ту самую калитку. Он знал этот путь настолько хорошо, что мог бы ходить там с закрытыми глазами. Но теперь его шаги были ещё тише, а сердце билось громче.

Эмилия уже ждала его у старой скамьи, где летом росли розы, а теперь кусты были в снегу. Она стояла в тёплом пальто, с шарфом на шее, и в глазах у неё было что-то другое – не тревога, а тихая решимость. Впервые за долгое время им снова было позволено быть рядом – пусть ненадолго, пусть украдкой, но без страха быть застигнутыми.

И пока за заиндевевшими окнами дом спал, в саду, среди зимней тишины, снова зазвучала их любовь – хрупкая, нежная, укутанная в холодный воздух, но такая живая.

Они сидели рядом на старой деревянной скамье, слегка припорошенной инеем. Под ними хрустел снег, и от их дыхания поднимались лёгкие облачка пара. Сад был тих, укутанный в зимнее оцепенение, и казалось, что весь мир остановился – только ради них двоих.

Эдвард смотрел на Эмилию неотрывно. Его взгляд был таким глубоким, таким пронизанным теплом и нежностью, что у неё невольно защемило в груди. В его глазах не было слов, только чувство – тёплое, живое. Он любовался ею, запоминая каждую черту, каждое движение её ресниц.

Эмилия чуть улыбнулась и, заметив его взгляд, тихо спросила, немного неловко отводя взгляд:

– Почему ты так смотришь на меня?

Эдвард медленно вдохнул, будто собирался с духом.

– Потому что, – сказал он почти шёпотом, – я не могу забыть тот поцелуй. Ты не представляешь, что он со мной сделал. Я всё это время думаю только о той ночи, о том мгновении… и не могу прийти в себя.

Сердце Эмилии вздрогнуло. Щёки окрасились лёгким румянцем, и она смущённо опустила глаза, прошептав:

– Не надо. Хватит, я… я и так смущаюсь.

Эдвард мягко улыбнулся, но ничего не ответил. Между ними повисла тишина – такая, в которой слышно биение двух сердец. Они немного беседовали – о мелочах, о днях, что пролетели без встреч, о зиме, о её руках, что зябли даже в перчатках.