Тесвира Садыгова – ЭдЭм «До последнего вздоха» (страница 18)

– Здравствуй, – смотря на него невинно, – надеюсь, не заставила тебя долго ждать?

– Здравствуй, моя Эми, – ответил он, улыбаясь. – Я готов ждать тебя вечно.

Взяв за руку, он притянул Эмилию ближе к себе, затем, наклоняясь, поцеловал тыльную сторону её руки.

– Куда ты меня отведёшь? – спросила она с тихой улыбкой.

– Это сюрприз, – ответил Эдвард, взглянув на неё снизу вверх, будто изучая заново. – Но скажу сразу – туда, где нет посторонних глаз, серьёзных тётушек, ни одного стражника с усами и абсолютно никаких правил.

– Опасно звучит, – пошутила она.

– Тогда нам точно туда, – шутливо подмигнул он.

Они шли вдоль пустых улиц, держась немного поодаль друг от друга. Эмилия то и дело озиралась, и каждый шаг отдавался в груди лёгким стуком. Она впервые вышла ночью с ним. Но тревога утихала, стоило ей уловить его спокойный взгляд.

На полпути Эдвард вдруг замедлил шаг. Повернул голову и заметил, как она сжала руки на груди и немного съёжилась от холода.

– Ты дрожишь? – спросил он, уже снимая свой тёмный пиджак. – Вот, возьми.

– Нет, я… всё в порядке, – тихо ответила она, но он уже шагнул ближе и мягко накинул пиджак ей на плечи.

– Не спорь. Я вижу, тебе холодно.

– А ты?

– Я тепло одет, – усмехнулся он. – Да и, если честно, этот свитер – особенный. Он греет не только тело, но и душу. У него есть волшебная нить – называется любовь к вязальщице.

Заметив, что на нём именно тот свитер, который она подарила ему на день его рождения, Эмилия слегка опустила взгляд, не удержав улыбку.

– И часто ты так девушек пиджаками укутываешь?

– Только красивых и особенных. К тому же – ты не просто девушка. Ты ночная беглянка, покорительница сердец и моя главная соучастница.

– Соучастница чего?

– Великого преступления, – прошептал он с заговорщическим видом. – Мы крадём время у сна, чтобы стать немного счастливее.

Она тихо рассмеялась, и шаг за шагом они дошли до берега.

Море простиралось перед ними, как живое зеркало, в котором отражалась луна. Волны с лёгким шорохом лизали песок. Эмилия замерла, ошеломлённая красивым пейзажем.

– Эдвард… – выдохнула она. – Это не сон, да? Это всё по-настоящему?

– Абсолютно, – кивнул он. – Всё настоящее. Даже этот камень, на который я предлагаю сесть, подозрительно реальный.

– Почему ты привёл меня именно сюда? – её голос был полон удивления и тихой благодарности.

– Помнишь, ты говорила, что однажды тебе приснился сон? – он опустился на плоский валун и потянул её за руку. – Что мы с тобой… сидели у моря ночью, где было спокойно, никого, и только луна отражалась над водой?

– Да, – прошептала она.

– И вот я просто решил, что сны не всегда должны оставаться снами.

На глазах Эмилии застыли слёзы счастья, но, сдержав их, она тепло улыбнулась ему.

Они сели рядом. Эмилия поглубже укуталась в его пиджак, украдкой вдыхая родной запах. Он вытянул руку за её спиной, почти не касаясь.

– Можно… я приобниму тебя? – тихо спросил Эдвард, словно опасаясь нарушить тишину между ними.

Эмилия не сразу ответила. Она чуть повернулась к нему, её взгляд скользнул по лицу Эдварда, остановился на его глазах. В уголках её губ дрогнула тень улыбки – тёплая, тихая.

– А зачем спрашиваешь? – произнесла она негромко, но с оттенком удивления. – Я ведь уже рядом.

Эдвард на миг опустил взгляд, затем вновь посмотрел на неё – нежно, с каким-то светом, что трудно выразить словами.

– Просто… ты кажешься такой хрупкой сейчас. Будто стоит дотронуться – и всё исчезнет.

Эмилия чуть наклонила голову, её волосы скользнули по плечу. Она посмотрела на его руки – одна была на его колене, другая позади неё, опираясь на камень.

– Не исчезну, – сказала она. – Если обнимешь – останусь.

Он чуть кивнул, будто получив разрешение, и аккуратно обвёл рукой её плечи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём было больше смысла, чем в сотне слов. Эмилия чуть сжалась, будто от внезапной теплоты, а потом расслабилась и склонилась к нему – тихо, без слов, как будто именно туда и стремилась всё это время.

И больше говорить уже не хотелось.

– Эдвард, – шепнула она через миг. – А что, если нас увидят?

– Тогда скажем, что просто обсуждали философию на свежем воздухе. Ты – восточная мыслительница, я – потерянный поэт. Всё прилично.

– Ты неисправим, – покачав головой, усмехнулась Эмилия.

– И слава богу. Иначе ты бы сейчас сидела здесь одна. Или – что хуже – с кем-то другим.

Эмилия молча опустила глаза. Он посмотрел на неё сбоку, а потом добавил, понизив голос:

– Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь сидела с кем-то другим. – Он сделал паузу, словно решаясь. – Я не вынесу этого.

Она подняла взгляд. Небо отражалось в её глазах.

– Я тоже.

В этот момент Эдвард еле сдержал себя, чтобы не поцеловать её, но он не коснулся её. Не осмелился. Но этой ночи, этой тишины, этого моря – им было достаточно.

В ноябре Эдварду вновь пришлось уехать в Англию. Между ними началась переписка, тайная, как и их отношения. Каждое письмо, которое он отправлял, было наполнено тоской и нежностью, которые он скрывал от всех.

Эмилия в свою очередь тоже не могла забыть его ни на день. Она ждала писем с нетерпением, зная, что каждое письмо – это шанс почувствовать его рядом, даже если это было всего лишь на бумаге. Иногда она перечитывала их снова и снова, каждый раз переживая тот момент, когда она получила письмо, его слова, его мысли. Все её мечты и надежды были связаны с этим человеком, и, несмотря на все сложности, она верила в их любовь.

Эмилия писала письма украдкой, под покровом ночной тишины, когда дом замирал, и даже ветер казался осторожным, чтобы не выдать её тайны. Бумага, на которой ложились её слова, была тонкая и хрупкая, чуть пахла розовой водой, и каждое слово на ней рождалось с особым трепетом – будто она писала не чернилами, а сердцем.

Она не могла открыто посылать письма Эдварду – слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много стен. Но вместе с Зейнеп, своей верной подругой, Эмилия нашла способ. После занятий они будто бы отправлялись на прогулку, однако шаги их всегда вели в одно и то же место – маленькое почтовое отделение на окраине Бейоглу. С виду неприметное, почти забытое, оно стало единственным связующим между ней и Лондоном.

Письма уходили под маркой «До востребования», адресованные на имя, написанное небрежно и с чуть изменённой фамилией, чтобы не привлекать внимания. Почтовый клерк, пожилой и молчаливый, уже знал её лицо, но не задавал лишних вопросов. Он просто принимал письма, ставил печать и обещал – завтра утром оно улетит.

И она ждала. Сначала – терпеливо, потом – беспокойно, а под конец – с замиранием сердца при каждом скрипе двери. Ответ приходил не сразу. Иногда спустя неделю, иногда позже. Но когда он появлялся – конверт, чужая марка, знакомый, родной почерк – Эмилия забывала, как дышать. Она уносила письмо с собой, держала его у сердца, как самую ценную вещь, и читала в одиночестве, вновь и вновь, запоминая каждую строку.

Эдвард тщательно берёг эти письма, укрывая их в самых потайных местах, чтобы никто не мог их найти. Он знал, что, даже несмотря на свою любовь к Эмилии, они рисковали всем, и каждое слово, каждое письмо могло стать последним, если их кто-то обнаружит. Но они продолжали, потому что не могли остановиться.

Эдвард почти всё время находился рядом с Адамом. То он бывал у него, то наоборот. И в один из этих холодных зимних дней он был у Адама.

В гостиной стоял мягкий полумрак – вечерний свет скользил по краю книжных полок, цеплялся за фарфоровый чайник на столе. Он сидел в кресле у камина, с чуть взъерошенными волосами, держа в руках чашку чая, которую так и не попробовал. Адам устроился напротив, положив ногу на ногу, в одной руке бокал, в другой – согнутая книга, заброшенная после третьей страницы.

– Знаешь, – начал Эдвард после долгого молчания, – скоро будет год. Как я впервые увидел её. У консерватории. Мою Эми. Мою любовь.

Адам кивнул, слегка улыбаясь. Он не перебивал – знал, что слова идут с глубины.

– И всё, – продолжил Эдвард, глядя в пламя. – После этого не осталось ни до, ни после. Только она. Всё, что я знал, обесцветилось. А с ней… даже страх стал живым. Даже боль.

Он замолчал, наконец пригубил чай. Адам некоторое время смотрел на него, будто оценивая что-то невидимое, прежде чем тихо спросить:

– Ты всё ещё не рассказал о ней родителям?

Эдвард слегка опустил голову, взгляд стал жёстче.

– Нет. Пока нет. И знаешь почему?

Тишина стала густой, и только потрескивание дров нарушало её.

– Потому что… они видят всё по-своему, – сказал наконец Эдвард. – Для них это будет ошибкой. Тем, что нужно «исправить». А она… она не вписывается в их рамки. И наша любовь – тоже.