Тэсса О`Свейт – Межсезонье. Новая жизнь (страница 29)

Коммуникатор толкнулся в кармане. Вытащив его, я прочитал «Я на месте, вижу вас» от Арисы Хасаши. Посмотрел в одну, потом в другую сторону. Лара, глянув в экран, хмыкнула и подняла голову вверх.

— Вижу её, — через мгновение доложила снайпер. Подняв голову следом за ней, я выкрутил приближение на максимум и только после этого смог разглядеть что-то напоминающее человеческий силуэт на крыше стоящей рядом тридцатиэтажки.

«Отлично. Сигнал коммуникатора Пако неподвижный, область не перемещается, так что иди на противоположную сторону и начинай прочесывать оттуда. Удели особое внимание узким проходам между домами, мусорным контейнерам, особенно закрытым, открытым входам в подвалы... Если рядом с ними будут люди – не заходи туда, просто отметь адрес и проверяй дальше. Конфликтов с местными избегать, никого не убивать.» — я расшариваю ей временным доступом свою интерактивную карту и, отправив сообщение, снова поднимаю голову вверх. Через пару секунд комм в моей руке вибрирует, а черный силуэт едва заметным росчерком пересекает небо между двумя крышами.

«Так точно, сэр» — светится на экране сообщение от Арисы.

— Идем, осмотрим противоположную часть. Какой процент аугментаций у твоей подруги?

— Думаю, что около шестидесяти. Я не интересовалась, — с некоторой заминкой отвечает Лара.

Шестьдесят это чертовски много. Текущая норма для сотрудника спецназа – не более сорока пяти процентов. С этой нормой они обязаны два раза в год проходить плановую диспансеризацию в психоневрологическом отделении, а кроме этого – каждые два месяца посещать штатного психотерапевта. Про еженедельное техническое обслуживание даже вспоминать не нужно. Допустимое максимальное значение – как раз шестьдесят процентов. И то, насколько я понял, в полиции Детройта таких просто нет: слишком дорогие в содержании ребята для городского бюджета и, как считается, не слишком надежные, с относительно маленьким сроком эксплуатации.

Эксплуатации, черт побери! Так и написали в том сраном документе. Словно не о человеке, а о кухонном комбайне. Не удивительно, что они не надежные. Кто угодно захочет рано или поздно выпустить кишки тому, кто относится к тебе, как к бездушной машине.

Мы с Ларой расходимся на параллельные улицы, и методично, проулок за проулком, начинаем обшаривать. Иногда на меня обращают внимание, но недоброе выражение лица и явная готовность дать отпор, вкупе с недостаточно «богатым» видом, отпугивают желающих узнать, есть ли что интересного у меня в сумке.

Одиночный выстрел с соседней улицы, где шла Лара, заставляет меня моментально прибавить шагу, бросаясь в сквозной проулок рядом. Тормозя около угла, я вижу, как наемница со скучающим выражением лица наводит пистолет на стоящего в трех-четырех метрах от нее мужика, обряженного в штаны американской пехоты, серую майку, с двумя патронташами крест-накрест через грудь обрезом на поясе и торчащей из голенища армейских ботинок рукоятью ножа.

За его спиной трутся еще две похожих уличных крысы, гордо изображающие из себя патриотов США, но мужик под прицелом не торопится дергаться.

— Не успеешь, — звучит спокойный голос Лары. — А я второй раз не буду такой доброй.

— А с чего ты, куколка, в первый раз-то была? — партиец тянет время, пока его товарищи по идеологии пытаются разойтись за спиной, образуя перед Ларой дугу.

— Мой напарник будет не очень рад вашим трупам. Ты не успеешь. Я прошибу тебе голову, с такого расстояния это легче легкого. Потом ударю того, что с правой стороны, рукоятью в нос. Пока он будет хвататься за лицо, я воткну левому нож в горло, вернусь к правому и добью его тоже.

— Какая смелая корпоратская сучка, — вякает тот, что ближе ко мне.

— Я не из корпорации, патриот, — это слово Лара говорит с такой интонацией, что оно звучит как оскорбление.

Пользуясь тем, что мой проулок выходит за спинами партийцев, я в четыре быстрых шага оказываюсь за спиной ближайшего ко мне «патриота», утыкая ствол револьвера ему в затылок.

— Мы не из корпорации, — дальний дергается на мой голос, а центральный, что говорил с Ларой, наоборот, замирает. — И ищем здесь одного человека, попавшего в беду, не из ваших. Найдем его, заберем и уйдем. Тихо и не создавая проблем. Или вы хотите проблем?

— Откуда вы такие дерзкие взялись. Грохните нас, потом с района живыми не уйдете.

— А это уже будут наши проблемы, тебя и твоих друзей это волновать не будет.

Центральный чуть поворачивает голову в мою сторону, но чтобы увидеть меня нормально, ему нужно развернуться к Ларе боком.

— Голос у тебя знакомый.

— У меня нет времени. Три. — Я прокручиваю барабан револьвера указательным пальцем. Этот звук мне всегда нравился. Клац-клац-клац. Как коготки смертельно опасной, но очень красивой хищной твари, дышащей тебе в затылок.

— Погоди, давай...

— Два.

— Ладно! Всё-всё, мужик, я понял. Мы уходим и не мешаем вам искать. Но присматриваем.

Присматривай сколько влезет, главное под руку не лезь.

— Проваливайте, — я тыкаю дулом револьвера в голову стоящего ко мне спиной «патриота». — Давай, шевели ногами.

Они пятятся, все трое. Сейчас, если кто-то из них дернется в неправильную сторону, мы с Ларой откроем огонь и будет три трупа и куча сопутствующих проблем.

Центральный, поравнявшись со мной, вдруг останавливается.

— А я тебя знаю. Это же ты тот коп, которого в новостях крутили. Бойня в клубе, смещение продажной шкуры Эванса... Кого вы ищете? Может, я его видел?

— Парень среднего роста для американца, азиатские черты лица, темные глаза, короткие рыжие волосы. Темные штаны, светлая тонкая блузка, яркий шарф на шее. Состояние глубокого алкогольного и наркотического опьянения.

«Патриот» задумывается на миг, потом отрицательно качает головой.

— Извиняй...

— Тогда проваливай. Время уходит, — я, всё еще не опустив револьвер, повожу дулом в воздухе и они, наконец, отходят на достаточное расстояние, чтобы почувствовать себя в безопасности (зря), повернуться к нам спинами и быстро уйти.

— Надо было их подстрелить, — недовольно, но достаточно тихо говорит подошедшая Лара.

— А через десять метров наткнулись бы на следующий их патруль. Давай искать дальше. Они или больше к нам не сунутся, или через пару минут засвербит ущемленное эго, и твое желание станет реальностью.

— Не полезут, — с уверенностью в голосе произносит наёмница. — Этот болтливый тебя явно уважает. Фанаты среди Партии Рузвельта, кто бы мог подумать!

— Сомнительное достижение, — бурчу под нос я и мы снова разбегаемся на параллельные улицы.

Проулок за проулком, контейнер за контейнером... Я чувствую, что с каждым оставшимся за моей спиной пустым закоулком во мне поднимается глухая волна злости. На Пако, который сумел так далеко уйти, на себя за то, что слишком медленно идут поиски, на... Мое внимание привлекает трущаяся в конце улицы шпана. Трое будущих партийцев, один даже нашел себе на жилет нашивку с флагом США, вытягивают шеи, заглядывая куда-то за угол дома. Все трое уже с мелкими судимостями – воровство, угон машин, нанесение ущерба корпоративному имуществу. Дети – цветы жизни? Ну, тут хотя бы без убийств, что уже неплохо. В этом году средний возраст лиц, совершающих преднамеренное убийство опять понизился...

— Э, белоголовый, это наш район, — тот, что с нашивкой, замечает меня первым и пытается впечатлить еще не до конца сломавшимся голосом.

— А я думал, что Партии Рузвельта, — флегматично отзываюсь я. Когда между нами остается всего пара шагов, троица расходится дугой, совсем как их более старшие «коллеги» десятком минут раньше.

— И нарик тоже наш, иди отседова, — все тот же лидер бросает на своих подельников быстрые взгляды. Щелкают выкидные ножи.

— Трое ваших старших, что ходят тут рядом, вам не помогут. Даже если придут. Убирайтесь.

Они молчат, переглядываясь. Мои слова сбивают их с толку, как и требуется. Я делаю еще два шага вперед, словно бы в нетерпении похлопывая правой ладонью по висящей на бедре кобуре.

— Последний шанс сделать вид, что вы решили поиграть в трипл-эф[1]. Оно того не стоит, парни.

— А что, сука, стоит? — лидер не сдается, с каким-то отчаяньем сжимая в руке нож. — Думаешь, легко вот так вот, на улицах, пиджак вонючий...

Страх. Злость. Упрямство.

На лицах его дружков я вижу только страх. Они уже рассмотрели меня, вышедшего из темноты улицы и хотят оказаться подальше. Их удерживает только нежелание бросать своего лидера, но и оно истает, стоит мне только взяться за рукоять оружия.

— Я не пиджак и ты сам это чуешь. Давай так - если это тот, кто мне нужен, я тебе заплачу. Не много, но больше, чем ты бы смог выручить за его шмотки или комм. Если не тот – он весь твой. Слово даю.

— Слово пиджака ничего не стоит, — фыркает дитя улиц.

— Если это тот, кто мне нужен, и он умрет, пока ты выделываешься, то рядом ляжешь ты и твои друзья, — я делаю быстрый шаг вперед, и они отшатываются.

— Ладно. Иди смотри...

Он отступает в сторону, достаточно для того, чтобы я мог пройти в узкую темную нору, извилистым ходом идущую между домами, заваленную мусором вдоль стен... Скрючившееся, полураздетое тело. На губах – синяя пена, перед разбитым чьим-то ударом лицом химозная лужа.

Синяя пена – не тот эффект, который вызывает наркота из «Экзидиса». Видимо, этот дурень успел хапануть что-то еще, уже на улицах.