Терри Гудкайнд – Госпожа Смерть (страница 10)

Хотя Бэннону и пришлось дожидаться другого шанса уехать, он твердо решил, что не уедет — он просто не мог уехать — пока не сможет забрать с собой мать. Они вдвоем уплывут навстречу идеальному миру и найдут себе спокойный новый дом в одном из мест, похожих на Танимуру, Народный Дворец, Срединные земли. Даже дикие дебри Нового мира лучше, чем многострадальная Кирия.

Бэннон вошел в дом, сжимая в руках серебряную монету, которую заработал в тот день. Он был уверен, что теперь у него достаточно денег, чтобы они с матерью могли уехать. Они смогут убежать вместе на следующем появившемся в порту судне. Чтобы быть уверенным, он собирался тщательно пересчитать серебряные монеты, которые прятал на дне заполненного землей цветочного горшка, стоявшего на подоконнике. В горшке были засохшие ростки наскальной анемоны — он сам посадил и вырастил ее, а затем наблюдал, как она умирает.

Войдя в дом, Бэннон сразу почувствовал запах подгоревшей еды и медный запах крови. Он настороженно остановился. Мать, стоявшая у очага, отвернулась от горшка, в котором что-то помешивала. Она попыталась улыбнуться, но ее губы и щека больше напоминали кусок сырой печени. Она пыталась сделать вид, что все хорошо, но он не верил этой лжи.

Бэннон уставился на мать, чувствуя подступающую тошноту.

— Я должен был быть здесь, чтобы остановить его.

— Ты все равно не смог бы ему помешать. — Голос матери был хриплым и сорванным — наверняка ей пришлось кричать, а потом рыдать. — Я не сказала, где ты их прячешь. Я бы ни за что не сказала. — Она снова начала плакать, качая головой, и тяжело опустилась на выложенный камнями пол возле очага. — Я бы ему не сказала... Но он все равно знал. Он обыскивал твою комнату, пока не нашел деньги.

Его желудок болезненно скрутило. Бэннон вбежал в свою комнату и увидел, что дорогие его сердцу безделушки разбросаны по полу, солома из тюфяка выдрана, а сшитое его матерью лоскутное одеяло кучей лежит у стены. Горшок с наскальной анемоной был перевернут на кровать.

Деньги исчезли.

— Нет! — зарыдал он.

Эти деньги должны были стать новой надеждой, новой жизнью для них обоих. Бэннон упорно работал в полях и год откладывал деньги, чтобы они смогли покинуть Кирию и оказаться вдали от этого человека. Его отец не просто украл эти деньги. Он лишил Бэннона и его мать будущего.

— Нет! — снова прокричал Бэннон в безмолвном доме, пока его мать тихо плакала у очага.

Именно так отец научил Бэннона никогда не хранить все деньги в одном месте — потому что кто-то мог забрать все. Неважно, насколько хорош тайник. Воры вроде его отца могут оказаться достаточно умными или очень жестокими — а могут сочетать оба этих качества. Но когда воры найдут хоть немного денег, Бэннон мог сделать убедительный вид, что это были все его сбережения, и они не подумают искать где-то еще...

— Во имя добрых духов, мой мальчик! — голос кузнеца прорвался через темную пелену воспоминаний. — Ты же сломаешь мое бревно, этот меч, а в процессе еще и свою руку!

Бэннон сморгнул и увидел, что натворил. В безотчетной ярости он сделал на бревне огромные зарубки, раскидав по сторонам щепки. Ладони вспотели, но он мертвой хваткой держал рукоять меча. Бесцветное лезвие звенело, но меч был цел, а кромка лезвия осталась острой. У него болели плечи, ладони саднило, а запястья пульсировали от боли.

— Думаю… — сказал он, а затем с трудом сглотнул. — Думаю, я уже достаточно его испытал. Вы правы, это отличный меч. — Бэннон порылся в кармане и достал последнюю медную монету. — У меня к вам еще одна просьба. Медяка хватит, чтобы оплатить заточку меча? — Он посмотрел на истерзанное бревно и подавил дрожь. — Мне кажется, он мог немного затупиться.

Мэндон долго и тяжело смотрел на него, а потом забрал медяк.

— Я сделаю такое лезвие, которое прослужит тебе долго, если будешь заботиться о мече.

— Буду, — пообещал Бэннон.

Кузнец водил мечом по точильному камню, разбрасывая по сторонам искры. Бэннон смотрел на него невидящими глазами — его мысли блуждали в трясине воспоминаний. Скоро ему возвращаться на «Бегущий по волнам», который отплывал с вечерним приливом. Остальные члены экипажа будут страдать от похмелья, и все они будут без гроша в кармане, как и сам Бэннон. Похоже, он отлично впишется в команду.

Он снова заставил себя улыбнуться и коснулся разбитой губы. Он не обращал внимания на боль, представляя, что сделает с головорезами, если они снова к нему полезут. Теперь он был готов к встрече. Он на время погрузился в свои фантазии — нет, в свою веру — где была лучшая жизнь, счастливая семья и добрые друзья. Этот мир должен где-то существовать. Все его детство прошло на острове Кирия, где отец кричал на него и избивал, и Бэннон Фермер создал в своем разуме радужную картинку, за которую отчаянно цеплялся.

К тому времени, как он восстановил для себя ясную картину того, как все должно быть, Мэндон закончил точить клинок и вернул ему оружие.

— Я даю тебе этот меч и от всего сердца желаю, чтобы у тебя никогда не возникло необходимости его использовать.

Бэннон улыбнулся, почувствовав укол боли в разбитой губе.

— Я тоже на это надеюсь. Всегда буду надеяться.

Но он сомневался, что его надежды сбудутся.

Распрощавшись с Мэндоном, Бэннон вышел из лавки и направился к докам, где его ждал «Бегущий по волнам».

Глава 7

Никки миновала мрачные тесно стоящие здания и попала в более просторный район с торговыми складами и канцеляриями, откуда было рукой подать до пристани гавани Графана. В здании капитана порта было не протолкнуться, окна и двери были распахнуты, чтобы впустить внутрь морской воздух. На пристани суетились клерки, одетые в пиджаки с высокими воротниками и вооруженные перьями и бумагой. Они опрашивали квартирмейстеров, составляя описи обычных и экзотических грузов и высчитывая налог.

Портовые таверны и трактиры были увешаны кричащими безвкусными вывесками. В «Рыле и Опарыше» было непривычно многолюдно, люди общались между собой исключительно криком. Перед таверной пухлый мальчишка продавал подгоревшие мясные пирожки матросам, которые развалились на ступенях или сидели, прислонившись к стене.

Неказистые бордели, обслуживающие постоянный поток одиноких мужчин, располагались так близко друг к другу, что клиенты подобных заведений могли слышать страстную возню из соседних борделей. Крайне впечатляющие фрески на наружных стенах демонстрировали невероятные услуги, которые оказывали женщины или мальчики. Изучая фрески, Никки засомневалась, что матросы смогут принимать такие замысловатые позы, требующие изрядной гибкости. Она прикусила нижнюю губу, в которой когда-то было золотое кольцо, отмечавшее ее как собственность императора Джеганя. По своему неприятному опыту в солдатских палатках она знала, что многие мужчины, хотя и считают себя великими любовниками, на деле оказываются просто скотами, которые быстро и без лишней утонченности заканчивают свои любовные утехи.

Она прошла мимо прилавков ростовщиков: богачей, спонсирующих целые морские экспедиции, и более скромных и мелких ростовщиков, которые наживались на оказавшихся в безвыходной ситуации моряках. Возле одной из лачуг ростовщика к столбику был прикован жалкий на вид мужчина, который хмурился и горбился под весом кандалов. Его забрасывали гнилыми фруктами, но он лишь усмехался в ответ на издевки прохожих.

Никки знала, как устроена Танимура. Возможно, какой-нибудь жалостливый капитан выкупит долг этого человека и наймет его в свою команду. Но такие «спасенные» вынуждены выплачивать столь огромные проценты, что, по сути, становились рабами. Хотя Никки презирала рабство, у нее было мало сочувствия к идиотам, загнавшим себя в такое положение.

Шагая вдоль берега, она оценивала пришвартованные корабли и искала «Бегущего по волнам», которого советовал Бэннон Фермер. Здесь были и торговые суда с объемными трюмами, и быстроходные дозорные и боевые корабли — узкие, с обтекаемым корпусом.

Группы косматых мускулистых мужчин предлагали свои услуги в качестве носильщиков. Они походили на быков в человечьем обличье и волочили грузы к громогласным торговцам, проводящим аукционы. Рабочие тянули толстые пеньковые веревки через скрипучие шкивы, поднимая с палуб ящики и груженые поддоны. Возле покрытого копотью и жиром грузового судна матросы сражались с блоком, пытаясь поднять отрубленное щупальце огромной морской твари, грубая серая кожа которого была покрыта слизью и изобиловала присосками. Измотанные рабочие перекинули безвольное щупальце через борт, и оно с глухим стуком упало на мостки. К нему подбежали мясники с пилами и топориками и принялись разделывать щупальце на небольшие куски, в то время как их молодые подмастерья бегали по пристани с криками: «Свежее мясо кракена! Продается свежее мясо кракена!». Запах был таким мерзким и откровенно рыбным, что Никки с трудом могла представить, как кто-то по доброй воле станет это есть.

Она вздрогнула от неожиданности, услышав, как ее зовет Натан.

— Вот ты где, колдунья. Я готов помочь найти судно, на котором мы отправимся в наше великое путешествие в Древний мир.

Повернувшись, чтобы взглянуть на волшебника, Никки чуть не рассмеялась. Из Народного дворца Натан выехал в хорошей дорожной одежде, но за время путешествия по Темным землям и к Танимуре, его наряд истрепался: ткань поблекла, манжеты износились, подол плаща превратился в лохмотья. Сейчас на нем были новые штаны из коричневой кожи и белая льняная рубашка со свеженакрахмаленным жабо, объемными рукавами и пышными манжетами с золотыми запонками. Поверх рубашки был надет расшитый жилет без пуговиц, а довершал картину прекрасный плащ травянисто-зеленого цвета. Конечно же, на плече волшебника была его сумка, наверняка набитая рубашками — совершенно непрактичными белыми рубашками, которые быстро испачкаются и потускнеют, — жилетками и штанами. Возможно, там был даже второй плащ, хотя Никки сомневалась, нужен ли Натану и первый.