Тери Нова – Стальной призрак (страница 7)

Целый вечер мы болтаем, перелистывая школьные альбомы и перебирая памятные вещи. От беспрерывного смеха и огромного количества пиццы живот начинает болеть. Позже мы обе лежим лицом друг к другу, рассказывая разные истории. Я вспоминаю, как обнаружила несколько полароидных снимков на дне коробки, и глаза непроизвольно начинает покалывать.

Там остался запечатлен день, когда я впервые почувствовала себя настолько беспомощной, что еще долго не могла успокоиться. Мне было тринадцать. Мэдди разгуливала по школьному двору с фотоаппаратом – своим новым увлечением – и смеялась, когда я ворчливо комкала неудавшиеся рисунки, бросая их на газон перед собой. Она щелкала камерой еще больше меня раздражая, а потом повалила на землю и начала щекотать, пока я не начала хватать воздух ртом и закашливаться.

Короткий приступ удушья, последовавший за волной смеха, не казался необычным после недавнего бронхита. Я не придала этому большого значения, и, отдышавшись, вернулась к своему занятию. Потом мы разошлись по классам, и учитель попросил нас выступить с импровизированным рассказом по плану без подготовки. Я чересчур переволновалась, а потом все повторилось, но с большей силой.

До сих пор помню, как поднимала руку, чтобы отпроситься из класса, еле волоча ноги плелась по коридору и, сгорбившись над раковиной в школьном туалете, обливала лицо, снова и снова пытаясь отдышаться. Паника, какой не чувствовала раньше, не давала мне позвать на помощь, зрение туманилось, я едва могла различить обратную дорогу. На лестнице второго этажа кто-то столкнулся со мной, а потом сильные руки потащили к открытому окну, пока незнакомый парень твердым голосом приказывал дышать.

Зажмуриваюсь прямо как тогда и делаю глубокий вдох, хотя сейчас мои легкие ничего не сдавливает. На следующий день после инцидента в моем рюкзаке появился первый ингалятор, а потом еще один случайным образом оказался в кармане куртки. Тогда я еще не прошла десятки обследований, а единственным человеком, кому я рассказала, была Мэдди. Даже не знаю, почему, я просто полагала, что приступ был следствием паники и не должен повториться. Лишь через месяц мы с мамой получили заключение врача, и терапия бронхиальной астмы стала постоянным спутником моей жизни. Но ингаляторы никогда не переставали появляться то тут, то там, пока я не уехала на лечение.

Меня резко осеняет.

Я уехала, но мы с Мэдди регулярно виделись, хоть никогда и не обсуждали эту тему. Она все эти годы знала, как обстоят дела и была в курсе всех моих осложнений и приступов. Значит ли это, что кто-то другой позаботился обо мне в подростковом возрасте? Я собираюсь спросить, но Мэдди уже сладко сопит, подложив руки под голову, сон для нее крайне болезненная тема, так что не решаюсь ее будить.

Корвин

Легкое сопение – единственное, что я слышу, когда приоткрываю дверь спальни. Хотел бы сказать, что мои действия не выходят за рамки общепринятых человеческих норм, но это не так. И никогда не было, в особенности если речь заходит об Авелин.

Игнорирую голос разума, тихо ступая по плюшевому ковру к той половине кровати, на которой моя темноволосая одержимость раскинулась в расслабленной позе. Она должна казаться невинной и непорочной, но глядя на очертания полуобнаженных ягодиц, выглядывающих из под одеяла, я уже не так уверен. Эти крошечные трусики почти ничего не скрывают, так что я аккуратно поддеваю край одеяла и натягиваю на ее тело, чтобы скрыть его от всего мира. Если бы здесь не было дочери ван Аллена, мое решение могло бы быть менее гуманным. Иногда я представляю, что бы сделал с Авелин, окажись мы наедине, только мой голод и она в его абсолютной власти.

Есть ли название у этой болезни, кроме как «умственное помешательство»? Хотя какая разница, все равно я не собираюсь лечиться.

Повсюду установлены десятки ночников, похоже, у Мэдисон какой-то фетиш, во всяком случае я благодарен ей за то, что комната достаточно освещена, чтобы я мог осмотреться. Лицо Авелин во сне кажется совсем юным, она больше не морщит лоб, размышляя о чем-то, неведомом окружающим. Так много раз я жалел, что не могу просто забраться в ее голову и узнать, что ее гложет, о чем она печалится, и какая из идей сегодня выходит на первый план в списке ее дел. Будучи открытой и невероятно искренней со всеми, для меня она все равно оставалась головоломкой, которую я так и не сумел разгадать. Спрашиваю себя снова и снова, что в ней такого, что я не могу перестать о ней думать?

Я презирал богачей всю свою жизнь, дети в нашей школе всегда делились на классы. Это ощущалось во всем, пока мы с братьями не стали достаточно взрослыми, чтобы давать отпор привилегированным мудакам и их подпевалам. Авелин никогда не была в их числе, ни разу за все годы учебы в Айридж Миддл она не выставила напоказ свое положение в обществе. Впервые я увидел ее много лет назад около трибуны, на которой выступал Джеффри. Темноволосая девочка держалась за руку матери так, словно вот-вот рухнет от волнения, и почти не смотрела на толпу горожан. Мне было восемь, значит ей всего шесть, тогда я и представить не мог, что зациклюсь на ней, а она даже не будет помнить о моем существовании.

В день, когда наши миры впервые пересеклись, мне исполнилось пятнадцать, и я как обычно слинял с урока, чтобы покурить за школой. Подобное не было вершиной моего юношеского бунта, поскольку уже тогда мысли, наводнявшие мою подростковую голову, пугали Слэйда и школьных психологов. В какой-то момент я просто перестал ими делиться, чтобы не нервировать брата еще больше, он вынужден был остаться без детства, чтобы воспитывать нас с Ривеном, и я не хотел омрачать его жизнь еще больше. Поэтому просто бродил по коридорам во время уроков, ссылаясь на слабый мочевой пузырь, а в самом деле размышляя о вещах, которые далеко не каждый смог бы понять. Процент больных на голову людей не так высок, как может показаться, но это я узнал уже будучи взрослым. Точнее прочитал в одной из книг по психологии, пока искал ответы на вопрос, почему я такой дефектный.

Спойлер: ответа до сих пор нет.

Итак, я просто бесцельно слонялся, собираясь спуститься к черному входу, ведущему за здание школьного бассейна, но вдруг услышал хрипящие звуки, заставившие меня остановиться. Это было что-то невероятно чарующее, ласкающее слух и одновременно с тем сбивающее с толку. Когда я душил засранца Малкольма Вайнштейна, тот тоже задыхался и сипел, но это звучало раздражающе, и я хотел, чтобы он побыстрее заткнулся, усиливая давление на его трахею.

Спустившись еще на пару ступеней вниз, я увидел девочку, сгорбившуюся в лестничном пролете так близко к краю, что сделай она еще шаг назад… Моя рука неосознанно потянулась к ней, чтобы оттащить подальше и усадить на подоконник, не понимая, что делаю, я распахнул окно и с раздражением в голосе приказал ей дышать. Тогда я еще не разбирался в медицинской терминологии и не понимал, что приступ прогрессирующей бронхиальной астмы второй стадии нельзя прогнать одними лишь словами.

Но Авелин на удивление послушалась, может мой тон ее напугал или она, как и я, была готова цепляться за любую надежду. Но вот ее дыхание стало выравниваться, а цвет лица от синевато-красного вернулся обратно к человеческому. Я ушел, не дождавшись момента, когда придется объяснять свой иррациональный порыв, потому что понятия не имел, почему вдруг бросился ее спасать.

Если бы дочь мэра нашли на лестнице, задохнувшуюся во время урока в полном одиночестве, это не стало бы проблемой, люди умирают каждый день. Мои родители тоже не собирались слетать с моста в ту чертову реку, но судьба сделала выбор за них. Я был не долбаным ангелом-хранителем, а всего лишь простым ребенком, оставшимся на попечение брата и ни хрена не смыслящим в том, как быть добрым с другими. Может быть, если бы мама осталась жива, я бы смог научиться, но этот поезд на тот момент уже ушел.

Теперь, глядя на спящую Авелин, я рад, что вышел с урока пораньше, потому что звук ее чистого ровного дыхания – лучшее, что мне доводилось слышать за долгое-долгое время. Она переворачивается на другой бок, несколько темных локонов падают ей на лицо, я отбрасываю их осторожным движением пальцев и перебираю пряди в течение пары секунд, прежде чем отпустить.

На прикроватной тумбочке лежит стопка фотографий, очевидно снятых в тот период, когда я на мгновение решил, что мир не такой мрачный и пустой. Авелин хмурится, глядя в объектив фотокамеры, на ее коленях альбом, страницы которого исписаны углем, часть листов вырвана, скомкана и валяется на траве вокруг. Мой взгляд невольно цепляется за ее альбом, я беру его и листаю. В нем около полусотни набросков, и каждый в моих глазах шедеврален. Не то, чтобы я хоть сколько-нибудь разбирался в искусстве. Просто стоит мне представить, как ее пальцы заботливо касаются бумаги, растирая острые линии, превращая их в тени и силуэты людей, мой член напрягается.

И он становится еще тверже прямо сейчас, когда мое собственное изображение чаще других появляется на страницах блокнота для рисования. Я проклинал неудобный костюм, а она, должно быть увидев его в толпе, запомнила. Ну, черт возьми, теперь это мой любимый, каждая складка на одежде передана фантастически точно, будто она часами смотрела, прежде чем перенести увиденное на пустой лист. Но как я не заметил… Она была так увлечена придурком ван Алленом, ни разу не повернув головы в мою сторону. И почему я не почувствовал ее взгляд, ведь он всегда притягивал меня сильнее любого магнита…