Тереза Вайборн – Лепестки Ветириоса: Смерть тебя любит (страница 7)

– Ты обещал стать моей тенью, даже если будешь слабым и не сможешь меня защитить. Я, в свою очередь, обещала быть твоим голосом. Когда боги запечатают твои уста – мои слова превратятся в отравленные клинки. Когда тебя попытаются сломать – я стану твоей яростью, продолжением руки. Я не просто закрою тебя своим телом – я вонжу когти и клыки в глотку любому, кто посмеет бросить на тебя унизительный взгляд, и вырву его гортань, – произнесла я клятву, которой мы связали друг друга.

Мы непременно встретимся вновь, мой возлюбленный.

Я выскользнула из покоев, и замок поглотил меня целиком: эти бесконечные коридоры, лестницы, уводящие в никуда, заполненные тьмой ночи. Каждый камень здесь кричал об отсутствии любимого. Кровь в висках стучала яростным призывом: седлать коня и нестись по зову сердца туда, где я чувствую своего супруга.

Иногда мне казалось, что Таолорис в опасности, и именно поэтому Басморт не пускает меня к нему. Но он сам предупредил: если я сорвусь и дам мертвому сердцу взять верх, скрыть моё присутствие будет невозможно. А сейчас я не готова бросить вызов Штормволлу…

Пока Басморт готовится к нашему долгому пути к тем богам, чьи имена даже не стоит произносить, я лишь молюсь об одном, чтобы всё закончилось быстро. Сделаю, что должна, и уйду.

Раньше я не знала столько сомнений и переживаний, никого не ждала с таким необузданным желанием. Я брала меч и мир склонялся перед моей волей. Восстанавливала города не из милосердия, а потому что хаос должен иметь границы.

Я была тем, кто стоял на мосту между жизнью и смертью, решая, сколько крови должно пролиться, чтобы насытить жажду человечества к разрушению. Разрешала им убивать друг друга – не из веры в их свободу, а потому, что знала: только на моих условиях они не разрушат мир полностью. Но потом я увидела, во что превратилась. Я слышала, как матери кричат, обнимая тела детей. Видела, как старики сходят с ума в горящих храмах, прижимая к груди иконы покинувших их богов. И поняла, что все эти годы не несла никому помощи – я была палачом. Люди не марионетки в нашем божественном спектакле. Они рвут нити, которые мы привязываем к их суставам, и пишут свои собственные судьбы, желая свободы. Они горят, чувствуют этот мир. А я лишь наблюдала, как река крови несёт меня всё дальше, пока не стало слишком поздно. И когда люди отвернулись от богов… Штормволл показал своё истинное лицо. Он кричал о "невмешательстве", но, когда смертные осмелились забыть нас, он обрушил на них всю свою ярость. Где был их выбор тогда? Где было его пресловутое равновесие? Теперь моя очередь. Я прошла путь от слепого орудия до предателя. И если этот мир должен сгореть – пусть пламя начнётся с небес. Началось со Штормволла, на нём и закончится.

Сейчас каждую ночь грозные молнии разрывают небеса, гром гремит так, будто сама земля треснула. Люди, испуганные и сбитые с толку, бросаются в укрытие, просят прощения у богов, которых они забыли. Даже сквозь толстые стены этого убежища я слышу их – этот хор страха. Как бы Басморт ни старался защитить свой народ, спасти их от бури он не сможет.

– О чём задумалась?

Голос возникает из тьмы за спиной, холодный и знакомый. Отворачиваюсь от открытого окна уже и забыв, когда к нему подошла – бог смерти стоит в глубине коридора, будто сама тень материализовалась.

– О том, как странно устроено моё существование. То я должна рубить головы, то – подбирать их и приставлять обратно к окровавленным шеям.

После смерти мои мысли, в основном, заполнены тем, что хочу лишь я, а не тем, что ждут от меня другие.

– Что бы ты сделала, если бы могла?

–…Что? – этот вопрос ввел меня в ступор.

– В глобальном смысле… или просто для себя?

– И то, и другое, – Он наклоняет голову, и в его взгляде был лишь интерес.

Я задумываюсь. Что бы я сделала? Что же…

– Я бы остановила все страдания.

– А для себя?

Губы сами складываются в улыбку – горькую, но вполне искреннюю.

– Я бы прожила вечность. С тем, кто заставил меня понять, что даже богиня войны может любить.

Бог Смерти прислонился к стене, поправляя кольца на кожаных перчатках. Алый камень в его перстне вспыхивал в унисон с молниями за окном, будто он управлял самой бурей. Гром сотрясал стены, ледяной ветер пробирался в окно, но лицо Басморта оставалось невозмутимым: холодным, как узор на замёрзшем зимой стекле.

Он медленно поднял руку, и молния, будто повинуясь его воле, рассыпалась в небе на тысячи искр, осветив бледные, острые черты его лица. В глазах Смерти мелькнуло что-то непостижимое: вечное одиночество и грусть, спрятанные глубоко внутри. Но уже в следующее мгновение лицо бога вновь озарилось привычной насмешливой улыбкой. Ничто не могло поколебать его спокойствия – ни неистовство стихий, ни предсмертные вопли душ в мире живых.

– Если ты возжелаешь положить конец всем страданиям, – произнёс он, и его голос звучал, как шелест страниц в старой библиотеку, – у тебя не останется времени на того, кого любишь. Пока ты будешь гнаться за справедливостью, твоё собственное счастье будет ускользать сквозь пальцы.

Но я – богиня.

Вся моя вечность твердит мне: я должна идти путём, для которого была рождена.

– Когда всё это закончится… – Я тихо выдохнула, глядя на бушующую за окном бурю. – Тогда спроси меня снова, чего я хочу на самом деле.

Басморт кивнул, словно скрепляя незримый договор между нами…

– Обязательно.

Когда я исполню то, что от меня требуется… Когда наконец прижму к груди Таолориса и почувствую его сердцебиение… Я пойму, чего хочу. Обязана понять.

Собственная гибель во имя людей изменила меня. Где-то в глубине, за рёбрами, вместо холодного расчёта стратега и любви к супругу, теперь пульсирует что-то новое. Я стала уязвимой. Чувствую слишком много: каждый шёпот ветра обжигает, каждый человеческий вздох несёт за собой раздумья, поглощающие разум. Всё внутри усилилось многократно. Верно… Смерть не забрала мою силу – она сделала меня живой.

– Нам пора. – Басморт повернулся, его плащ скользнул по камням коридора. – Вещи собраны, кони готовы. Ехать всего пару дней, потом вновь вернёмся сюда.

– Хорошо.

Я бросаю последний взгляд в окно. Губы сами складываются в беззвучное имя – Таолорис. Воздушный поцелуй растворяется в ночи, но я знаю: он долетит. Не по ветру, а по той незримой нити, что тянется между нашими сердцами через войны, смерть и само безумие богов.

Буря на улице временно успокоилась. Басморт велел мне переодеться перед дорогой. Мой легкий, воздушный наряд больше не подходит этому времени. Теперь люди носят грубую одежду, сковывающую тело, но защищающую от мира. Как всё изменилось. Раньше платья были прозрачными, словно утренний туман, сотканные из шёлка. Камни на них сверкали, а вышитые цветы отражали каждую из тех, кто их носил. Девушки распускали косы и те взмывали вверх, кружились в танце, подхваченные музыкой, которую теперь никто не помнит. Мужчины носили широкие штаны, развевающиеся как паруса, и рубахи, распахнутые навстречу солнцу, из-за чего их кожа напоминала жидкое золото.

Я тщательно подвела алые глаза бордовой краской, подчеркнув их необычный, чуть удлинённый разрез. В зеркале отразилось знакомое лицо, резко выделяющееся среди здешних жителей Королевства Тёмного Сердца.

Когда боги принимают облик, они выбирают формы, близкие их душе – в моих чертах остались отголоски земель, где я впервые явилась в этот мир. Родившись среди хотусов, народа Востока, я росла среди людей с кожей цвета теплого янтаря и миндалевидными глазами – так непохожими на жителей Севера, эврейсов из королевства Темного сердца. Тех, чья бледная кожа и голубые, будто остекленевшие глаза олицетворяли холод и какую-то почти призрачную, бледную красоту.

Эврейсы были высокими и плечистыми, с резкими чертами лиц, словно высеченными северными ветрами. Совсем иными были хотусы: невысокие, хрупкие на вид, но двигавшиеся с такой изощренной грацией, что их боевые приёмы были, словно молитва, обращённая в движение.

Но не только эти два народа населяли землю. Были еще Долорены – с кожей тёмной, как ночь, и белыми, словно снег, абсолютно безжизненными глазами. Их удлинённые, почти божественные уши говорили о гармонии с природой. Погружённые в изучение тайн происхождения мира и неба, они всегда проигрывали в битвах, слишком отвлечённые для войны.

Хотусы, Эврейсы, Долорены – каждый со своей неповторимой внешностью и культурой. Мы жили в мире, где расовые границы оставались незыблемыми. И хотя смешение кровей происходило редко, я видела в этом разнообразии особую красоту.

Люди уникальны.

Басморт подобрал мне наряд, в котором я узнала отголоски дома. Широкие чёрные штаны, лёгкие и податливые. Алая блуза с тонким воротничком и шёлковым бантиком, а полупрозрачные рукава струились по рукам, как дымка.

Я заплела черные волосы в две плотные косы, теперь они раскачивались за спиной, словно висельные верёвки в предрассветном тумане пред казнью.

Басморт окинул меня оценивающим взглядом, его губы дрогнули в улыбке.

– Напоминаешь дерево хигалирулиса*, – произнес он.

– Ты уже называл меня так.

Хигалирулис. Мое дерево.

Оно росло только в Королевстве Алой Зари, среди холмов, где жили хотусы. Я помню его – мощный ствол, в который не могли сомкнуться даже самые широкие объятия, и листья, алые, как свежая кровь на рассвете. Именно там я провела большую часть своего времени, когда спускалась к людям, чтобы немного понаблюдать за ними.