Тереза Вайборн – Лепестки Ветириоса: Смерть тебя любит (страница 4)

Мы умеем любить так же, как люди, а может, и сильнее. Но боги рождаются не только от света и не от плотской воли, а из разломов человеческой нужды.

Мы возникаем в миг, когда боль достигает предела, когда мольба ревёт сквозь гром. Каждое наше появление – это трещина в истории мира. Иногда вырастаем из тишины, как отблеск давно угасшей звезды. Из шёпота леса, из первобытного страха или острого желания, из самого зова природы. Нас так много, что уже и не сосчитать.

В самом начале мы похожи на детей, диких, потерянных, ослеплённых светом собственного существования. Мы не знаем границ, потому что нас не учили жить, не указали путь. Но со временем, с веками, мы учимся понимать не только мир, но и себя в нём.

Я – одна из таких.

Я родилась тогда, когда человек впервые поднял руку на брата. Из-за гнили, что начала прорастать в голоде, в зависти, в борьбе за плоть и землю, за женщин и детей, за себя самого. Когда их руки окрасились кровью, моё дыхание обрело форму. С тех пор я питаюсь не поклонением, а желанием сражаться, победой в самых сложных войнах. Сама битва кормит меня, делая сильнее.

Люди шепчут моё имя в страхе, просят остановиться. И в отличие от прочих богов, ко мне не забывают дорогу. Даже умирая, они всё ещё смотрят в сторону Богини Войны.

Мир, в котором я пребываю, не поддаётся измерениям. Моё зрение не ограничено формами: я вижу осколки в намерениях, слышу тяжесть выбора, ощущаю вес несправедливости, прежде чем она упадёт на плечи слабых. Стояла за спинами королей, судей и убийц. Была почти в каждой войне на стороне и победивших и проигравших. Исход битвы не всегда предрешала я, позволяя людям делать то, чего они хотят. Но стоило им переборщить, взять больше положенного, как тут же приходилось вернуть чашу весов на свое место. Мой гнев не шумен. Он не требует слов. Он приходит точно и без пощады. Моя сила не в разрушении, а в уравнивании. Я наказываю тех, кто ставит себя выше закона, не написанного людьми.

Я знаю, какими бывают люди. Противоречивыми, непостоянными, часто жестокими. Но именно это и роднит их с богами.

Штормволл был рождён раньше меня. Он возник с первой молнией, со вспышкой света, пронзившей небо. Бог был чистым порождением природы. Так же появился и Буревол – из первой бури, из чистого урагана. Они неотделимы: один призывает другого.

Аривира была иной. Её породили женщины, их одержимость красотой и молодостью. Она стала образом, в который они вкладывали своё желание быть замеченными. Её сила держится на их вере и жертвах. Она не сила природы, а отражение людской потребности быть идеальными. Женщины приносили ей жертвы, чтобы сохранить молодость и красоту.

Дженсания, Рождённая из желания продолжения рода. Её сила растёт с каждым, кто появляется на свет. Пока в людях есть воля жить и плодиться, она существует. Она не требует поклонения, её подпитывает сам факт рождения.

Ещё у нас есть сестра Майодия, богиня, рожденная с желанием, чтобы люди отдохнули и провели хотя бы день в спокойствии, без кровопролитий и спешки куда-либо. Когда раньше смертные решали прекратить свои дела, они молились ей, чтобы отдых прошёл гладко и без лишних бед. Она не участвовала в моём убийстве; я видела её, но свою руку она не занесла, как и брат Корнан, бог дружбы, партнёрства и желание любить друг друга. Ему молились, чтобы он благословил людской брак, создал успешный союз.

Мы не связаны кровью. Семьёй нас сделал только выбор, когда мы объединились, дали себе общее имя. Штормволл назначил нас главными. Он вознёс нас на небо, а всех, кто не вписывался в его замысел, изгнал. Те, кто пытались сопротивляться, были уничтожены мной. Я исполняла приказы, полагая, что он знает, что делает.

Он управлял мной, как куклой. Тянул за каждую нить. Но когда я обрела собственную волю и начала задавать вопросы – он стал отстраняться. Он зашил мне веки отгораживая от небесных дел. Никто и не мог подумать, что я решусь предать своих братьев и сестёр, но Таолорис открыл своей глупой супруге глаза, напомнив, как другие страдают и как страдает он, будучи маленьким богом на посылках моей семьи. Он порождение людских страстей и сплетен, поэтому слышит чужой шёпот и следит за происходящим вокруг. Он докладывает остальным о том, как часто люди вспоминают богов, как часто преподносят им дары и, когда начинают забывать нас.

– На самом деле, я пробудил тебя по собственной воле, – сказал он. – Но ты увидишь его. Я позабочусь об этом.

– Хорошо, – ответила я.

Только это и имело значение. Всё остальное – лишний звук.

Люди любят говорить, будто боги существа высших стремлений, отрекшиеся от желаний и плотских привязанностей. Что мы живём среди звёзд, не ведая страсти. Это ложь. На деле, всё, что мы обычно делаем, это думаем о себе.

– Найдя остатки твоих костей, – продолжал он, – я вплёл в них энергию, ища твою душу в пустоте. Твоё тело росло, словно дерево, ветка за веткой, слой за слоем. На это ушло много лет. А потом ты наконец открыла глаза. Но живой ты до конца не стала. Я поднимал из земли трупы и прежде, но энергию жизни вернул впервые. Обычно это – просто куклы без воли и сознания. Сейчас всё иначе. Только твоё сердце и лёгкие ещё не работают.

Он подвёл ко мне коня, протянул руку в кожаной перчатке до локтя. В его жесте не было ни показной вежливости, ни торопливости. Он знал, чего это возвращение стоило – и мне, и ему.

Он не допустил ни одной ошибки. Иначе я бы осталась по ту сторону. Он собрал меня из праха. И я уверена, это невозможно повторить. То, что я здесь, – не случайность. Бог смерти пошёл на большой риск, а это значит, что ему очень нужна моя помощь.

– Я справлюсь, – сказала я, и в этом ответе не было показной гордости – только искренняя радость вновь чувствовать, как тело подчиняется воле, как работают суставы, как тянутся мышцы.

Вскочив в седло, я провела рукой по густой, чёрной гриве. Конь был живым существом, а не порождением магии, и потому его дыхание казалось особенно приятным.

– Ты спала шестьсот лет, – сказал Басморт.

Голос прозвучал буднично, будто речь шла не о времени, которое способно разрушать империи.

– Ты хотел сказать, что я была мертва, – поправила я. – Боги не спят. Мы или есть, или нас нет.

– Не хотел каждый раз напоминать, что ты была мертва, довольно трагичный опыт.

– А я не из тех, кто забывает, что побывал по ту сторону. Этот опыт только напомнил, почему жизнь стоит того, чтобы за неё держаться.

– Неожиданная философия для богини войны.

– Сказал бог смерти, который предпочёл вернуть жизнь, а не отнять.

Его низкий смех сотряс поляну, усеянную ветириосами* вокруг нас.

– К сожалению, чтобы вернуть тебя, мне всё-таки пришлось убить, – устало выдохнул он, хотя боги редко испытывают усталость, они только теряют свою магическую силу, требуя некоторого времени для восстановления.

– Я убил бога лести. Найти его оказалось сложнее, чем лишить жизни.

Несомненно…

– Меня это не смущает, – взгляд мой скользнул по горизонту. – Всё-таки, я рада, что вновь жива.

– Почти жива, – уточнил Басморт без особого нажима, словно просто фиксируя факт.

– Это можно исправить? Возможно ли… заставить сердце снова биться?

Мы ехали медленно, почти неслышно, и разговор напоминал старую беседу, которую мы будто когда-то уже начинали – не раз. Открытость между нами казалась странной. Не так я представляла себе бога смерти. Совсем не так.

– Чтобы воскресить тебя, мне пришлось убить одного из нас, – повторяясь ответил мужчина. – Даже тогда энергии едва хватило. Твоё тело откликнулось, но сердце осталось в тени.

Он замолчал на миг, будто прислушивался к тому, как копыта его коня касаются земли.

– Но в твоём случае есть шанс. У тебя есть супруг. Связь между вами не была разорвана. Если вы встретитесь, и ваша нить укрепится, если вы оба узнаете друг друга – сердце может пробудиться.

– Это не убьёт его?

– Нет. Связь между богами, вступившими в союз, – нечто иное. Мы не знаем её границ, и потому – мы на неё опираемся.

– Ты знаешь, где Таолорис? – спросила я, и голос мой, пусть едва слышно, но дрогнул.

– Знаю, – ответил он. – Мои люди донесли мне, где он сейчас. Я сам никогда его не видел. Его двор окружён живыми, их слишком много. Моё присутствие… несовместимо с жизнью.

– Даже с животными?

Он кивнул и взгляд его скользнул к лошади.

– Даже животных, – произнёс он без сожаления, как говорит тот, кто давно научился принимать неизбежное. – Вот почему я ношу перчатки. – Басморт поднял руку, и кожа туго натянулась на пальцах. – Это не защита для меня. Это отсрочка для них.

Чёрная рубашка облегает тело, застёгнутая до самого горла, а брюки затянуты в высокие сапоги. Кожа перчаток гладка и темна, они тянутся почти до локтей словно броня, оберегающая от прикосновений. Лишь лицо остаётся открытым – уязвимая деталь в этой броне. Но даже оно, вероятно, обычно скрыто тенью капюшона. Сквозь мрак проступают только голубые глаза.

– А богов?

– Только слабых. Сильные… они чувствуют меня. Рядом со мной им становится пусто, как если бы из мира вычерпали всё тёплое, живое и светлое.

– Странно. Я ничего не чувствую, – произнесла я, отрешённо протягивая руку. Лошадь вскинулась вбок, и мир на миг пошатнулся, будто напоминая, что он ещё подо мной.