Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 59)

Они вели домашний образ жизни, поэтому у них было много свободного времени, они не могли придумать, чем себя занять, и говорили о «страдании от досуга» или «облегчении своего досуга». Однако у них были и возможность, и время поразмышлять над своими отношениями с мужчинами, необычных еще и тем, что ограничения на половые сношения практически отсутствовали. Задолго до 1960-х годов здесь существовало общество (или, скорее, класс), абсолютно терпимое к распущенности, считавшее, что иметь как можно больше романов – и с женатыми, и с неженатыми – вопрос престижа. У мужчин могло быть много жен (у некоторых до десяти одновременно) и еще больше наложниц. Это была одна из причин, почему желательно было иметь дочерей: у них было гораздо больше шансов, чем у сыновей, заключить хороший брак или, по крайней мере, общаться с сильными мира сего. Женам позволялось заводить сколько угодно любовников, а девственниц считали испорченными и одержимыми злыми духами. Носить одежды несочетающихся цветов осуждалось сильнее, чем иметь слишком много любовников. Хороший вкус был действительно важен.

Это означало, что люди были одержимы стремлением соответствовать стереотипам, а не свободой. Вкус требовал от них соблюдения неписаных правил. Мужчины зачастую каждую ночь проводили в новой постели, но на рассвете им приходилось незаметно ускользать, а на следующее посылать даме стихотворение. «Привязанность женщины к мужчине во многом зависит от элегантности его прощания». Любовные связи часто становились ритуалом, лишенным чувств. Мужчины не восхищались телами женщин: «Обнаженное тело незабываемо ужасно, – пишет Мурасаки. – В нем действительно нет ни малейшего очарования». Даже обнаженные зубы были ужасны, и, чтобы скрыть это, их красили в черный цвет. Длинные волосы были единственным ценным физическим атрибутом. Женщин характеризовали поступки, умение выбирать и носить одежду, владение разными видами искусства, способность создавать красоту, изобретать прекрасные духи и играть приятную музыку. Мужчина мог влюбиться в них, просто увидев складку их рукава или образец почерка, причем каллиграфия была одним из основных видов искусства. То же самое можно сказать и о выборе бумаги, подходящей к настроению и погоде конкретного дня.

Ухаживание с целью женитьбы представляло собой ритуал, включавший отправку стихотворения из тридцати одного слога девушке, которую жених, возможно, никогда не видел, а затем определение ее характера по ответу. Если результат был многообещающим, они принимали решение после трех экспериментальных ночей, проведенных вместе. Именно письма и стихи вызывали сексуальное желание. Женщин озадачивала их способность вызывать эмоции, а мужчины стыдились, когда испытывали страсть, это означало, что они теряли самообладание. Даже у распущенности есть правила, причем довольно сложные, так как состоят из тонких нюансов, соблюдать которые не так легко, как законы о браке.

Никто не ожидал от партнера верности, ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем. Жена на самом деле считала, что если у ее мужа много любовниц, то у нее с большей вероятностью будут волнующие и нежные отношения с ним, при условии, что именно ее он предпочитал остальным. Это был постоянный вызов. Но система стала кошмаром, потому что удивительно изысканные люди не терпели бесцеремонности. И мужчины, и женщины были болезненно ревнивы, хотя ревность считалась нарушением хороших манер. Все они жаждали надежности, хотя она навевала скуку. Они беспокоились об утрате любви, о взятых на себя обязательствах, о своем будущем и будущем своих детей и о том, что скажут сплетники.

Несмотря на привилегии и красоту, которыми они себя окружали, они часто были несчастны или как минимум слегка меланхоличны (японский эквивалент слова «сознавать» употреблен в этом романе более тысячи раз и означает ощущение, что жизнь одновременно прекрасна и ужасна). Через две трети книги Мурасаки внезапно убивает своего героя: «Гэндзи умер», – резко говорит она и переходит к менее идеальным людям и к бесконечной череде неудач в поисках взаимопонимания. Вновь заявляет о себе буддийская часть ее натуры, чья конечная цель в том, чтобы погасить желание, причину всех страданий. Хотя ее давно влекло величие безграничной любви, в конце концов она и все ее персонажи пресытились тем, что было им столь дорого и оказалось эфемерным, – молодостью, любовью, властью, социальным положением. Оставалось сказать, что это очень грустно и изящно – уметь одновременно видеть красоту и печаль мира.

Индивидуальность Мурасаки поддалась традиционному японскому методу выхода из отчаяния: превратить его в эстетическое переживание, найти красоту только в том, что непостоянно, настаивать на том, что, если красота и любовь не будут хрупкими и бренными, они не будут прекрасны. Как писал Кенко в своих «Очерках о праздности» (1330–1332): «если бы человек никогда не исчезал, как роса Адасино [на знаменитом кладбище], как дым над Торибэямой [крематорием], а оставался в мире навсегда, нас ничто не могло бы тронуть. Самое ценное в жизни – это ее неопределенность». Это увлечение неопределенностью имеет современное звучание и помогает объяснить, почему японское искусство, отражающее его, стало источником вдохновения для современного европейского искусства. Желание испытать эмоции за счет невыносимых страданий не современное, а очень даже древнее. Беспомощность перед жестокостью мира вовсе не свойственна исключительно японцам, это часть чувства космического мрака, на котором построена практически каждая цивилизация. Мрачный бретонский горизонт Анник Гейл – это фрагмент глобального горизонта.

Таким образом, японские женщины в Х веке не могли делать ничего, кроме как ждать. Они ждали идеального мужчину, который бы их полюбил, хотя подозревали, что будут разочарованы и что любовь недолговечна. Ожидание продолжалось десять столетий. Как бы многие люди ни поменяли свои сексуальные предпочтения, они продолжают смотреть на мир как на дом с привидением, скрывающим в себе перспективу неудачи, упадка и разочарования. Протест против несправедливости жизни или высмеивание абсурда, к которому она приводит, мало что меняет. В романе «Дама, которая любила насекомых», написанном еще одной выдающейся молодой японкой периода Хэйан, изображена девушка – синий чулок, отказывающаяся красить зубы черной краской и выщипывать брови, настаивая на том, что ей интересно только «исследовать все сущее и узнавать, откуда оно произошло». И конечно, ни один мужчина ее не полюбит. Концовка несчастливая, какой неизбежно должна быть концовка для всех, кто верит в космический мрак.

Даже Сэй-Сёнагон (род. в 965 г.), яркая фрейлина императрицы, автор «Записок у изголовья» – по мнению специалистов, самой остроумной книги во всей японской литературе и стилистического шедевра, даже она неизбежно приходит к выводу: «Если я в привязанностях людей не на первом месте, я скорее хотела бы вообще быть нелюбимой. На самом деле я бы предпочла, чтобы меня ненавидели или оскорбляли. Лучше быть мертвой, чем на втором или третьем месте у любимого человека. Да. Я должна быть первой». Однако и этого было недостаточно: «Нет ничего прекраснее, чем быть любимой всеми». (Без шансов: Мурасаки, знавшая ее, говорит, что она «окутана облаком необычайного самодовольства»). Кроме того, «визит любовника – самая восхитительная вещь на свете». К сожалению, «я тот человек, кто одобряет то, что другие ненавидят, и ненавидит то, что они любят». Хуже того: «Я осознаю, что это очень грешно с моей стороны, но не могу не радоваться, когда у кого-то, кто мне не нравится, случается что-то плохое». Ни остроумие, ни тонкая чувствительность не могут дать ей того, чего она больше всего желает.

Несколько столетий спустя новый японский купеческий класс попытался приобщиться к удовольствиям знати, но без сопутствующих ограничений. Они хотели изобрести собственные правила поведения, «путь горожан» (чонин-до), стремясь непосредственно к личному счастью, а не идя окольными путями традиций и ритуалов. Не для них был путь воинов-самураев, которые отвергали любовь как атрибут неженок и жаждали славы после смерти. Жители Осаки, в частности, поставили целью жить настоящим, посвятив себя в первую очередь зарабатыванию денег. Монеты, выпущенные в обращение в 1601 году, притягивали своей новизной, чувственным удовольствием, тактильными ощущениями и внешним видом. «Нет ничего интереснее в этом мире, чем деньги, – сказал писатель Ихара Сайкаку (1642–1693). – Это единственное, что необходимо в современном мире». Если они есть у человека, уже не нужно переживать о том, кто его родители, и он может приобрести экзотические предметы роскоши независимо от своего происхождения.

Купцы решили, что лучше всего тратить деньги на секс, чтобы вытеснить «грустный мир» «зыбким миром» удовольствий, удовлетворить все виды чувственности, создать «неусыпный» город, который станет «универсальным театром удовольствий и развлечений». Теперь японцев, умевших читать, было больше (40 процентов), чем в любой другой стране, за исключением Англии и Голландии, и благодаря грамотности многие читали книги о сексе. Куртизанки – центр светской жизни города, нередко дочери самураев, были чрезвычайно дороги: вскоре появились истории о миллионерах, потративших на них огромные состояния. Любовь была опасна, прелюбодеяние каралось смертью. Но такие препятствия только больше возбуждали. Секс стал главным, на чем сразу же сосредоточилось общество – предвестник общества потребления. Существовали пределы тому, на что могли надеяться деловые люди с точки зрения социального престижа, но, по словам Сайкаку, «плотские удовольствия не имеют границ».