Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 60)

Это был их Бальзак или Диккенс, первый японский писатель, обнаруживший среди простолюдинов героев и героинь именно с такими чувственными навязчивыми идеями. Его «Пять женщин, которые любили любовь» показывают, что поиском удовольствий руководят женщины, которые не робко ждут, когда их будут добиваться, а идут навстречу и принимают решения. Чем они смелее, тем больше ими восхищаются, они часто приходят к катастрофе и смерти, но даже в этом случае они хозяйки положения, как в финальной сцене казни.

Хотя Сайкаку получал огромное удовольствие, описывая безумие желания и похоти в мельчайших подробностях, выражая восторг перед «глупыми вещами в этом мире», с годами он тоже становился все грустнее. Он начал беспокоиться о тех, у кого были деньги, о том, как трудно заработать их, если их нет с самого начала, о правонарушениях молодежи, о куртизанках, сделавших 95 абортов и пристрастившихся к «плотским наслаждениям», даже когда они не доставляли удовольствия. Те из его персонажей, кто пытается возвести лояльность в героическую добродетель, в итоге чувствуют, что не могут контролировать свою судьбу, что заслуги отдельного человека не приносят тех наград, каких он в идеале заслуживает, что для поддержки им нужна религия. Но они выбирают ту, что меньше всего мешает их удовольствиям, – амидаизм, направление в буддизме, которое не наказывает их за проступки и не требует от них приличного поведения, но обещает искупление в обмен на несколько молитв.

Может показаться, что за тысячу лет, разделяющих Мурасаки и Анник Гейл, особого прогресса в избавлении мира от чувства уныния не произошло: уныние снова и снова возвращается. В этом случае вывод таков: люди обречены быть неудовлетворенными и чувствовать, даже в моменты славы, что им «чего-то не хватает», так что у них нет другого выбора, кроме как поддаться суеверному убеждению, что желание неизбежно источник как мучений, так и удовольствия.

Однако я вижу, что история желания ведет в другом направлении. То, как люди относились к удовольствию, зависело от того, какие виды удовольствия они считали возможными, чего именно им не хватало и насколько далеко простирался их кругозор за рамки личных обстоятельств. Вместо того чтобы предполагать, что Вселенная далека от совершенства, мы смотрим на желание под другим углом. Изъяны Вселенной, как и недостатки восточных ковров, могут и не быть недостатками. Наблюдая за Вселенной, наука, вышедшая из подросткового возраста (когда она верила, что сможет победить невежество), перестала получать удовлетворение только от знания того, что каждое открытие – это приглашение к дальнейшим открытиям, и что неудачный эксперимент означает лишь то, что неправильно поставлен вопрос, а не то, что нет ответов. Большинство людей, даже не осознавая этого, продолжают мыслить шаблонами, унаследованными со времен, когда ожидалось, что мир очень скоро придет к концу, и не научились видеть безграничные возможности. Пессимизм и оптимизм представляют собой в значительной степени спор о том, как далеко человек готов смотреть, о фокусных расстояниях.

Нет смысла отрицать, что люди рождаются с определенным характером и по своей природе не могут не видеть мир в определенном оттенке розового или серого. Это не значит, что они оказались в ловушке своих тел. Аристотель говорил, что эмоции рождаются в печени, и наука подтвердила: количество поступившего в организм сахара действительно влияет на настроение. Установлено, что есть физические различия между теми, кто полностью просыпается только к вечеру, и теми, у кого бодрость постепенно угасает в течение дня. С момента изобретения электрического света мир, по-видимому, разделился на сов и жаворонков так же резко, как идеология на левую и правую. Наркотики могут менять взгляды, и у каждого есть свои внутренние часы, определяющие разную восприимчивость в разное время суток. Крысы, не пострадавшие от употребления алкоголя вечером, погибли от той же дозы, принятой утром. Было доказано, что люди с недостаточной выработкой гормонов надпочечников (кульминацией этого состояния является болезнь Аддисона) во много раз (иногда в 150) чувствительнее других, до такой степени, что слышат звуки, которые не может слышать нормальное ухо, и мучительно страдают, потому что жить с такой чувствительностью нелегко. С другой стороны, всегда были люди, которые преодолевали препятствия, воздвигнутые на их пути собственным организмом. Никакая мировая история невозможна, если не упомянуть Хелен Келлер (1880–1968). Ее победа над слепотой и глухотой, пожалуй, важнее побед Александра Македонского, поскольку до сих пор влияет на всех, кто сейчас живет. Однако частные победы над психологическими и физическими недостатками редко попадают в учебники истории, и люди по-прежнему подобны водителям автомобилей, которые мало что знают о том, как работает двигатель внутреннего сгорания. Но каждый человек в некотором роде исключение.

Любой, кто ценит свободу, должен помнить, как люди, не особо предрасположенные к жизнерадостности по своей конституции, тем не менее пестуют в себе надежду. Самым важным методом стало расширение собственного кругозора. Известнейший из всех оптимистов – Лейбниц (1646–1716), чью фразу насмешливо цитируют, говоря, что все хорошо и что это лучший из всех возможных миров, прекрасно осознавал жестокость жизни, поскольку приложил немало усилий, убеждая европейских монархов исправиться и исследуя, как представители разных религий могут перестать воевать друг с другом. Особенностью его было то, что круг его интересов был исключительно широк и охватывал историю, географию, философию, математику, политику, теологию и право, по которому он получил докторскую степень в возрасте двадцати одного года. Причина его оптимизма заключалась не только в убеждении, что добрый Бог наверняка допустил зло в мир для добрых целей, но и в том, что он сам видел мир таким, каким его видят ученые сегодня, состоящим из бесконечного числа частиц. Для него не было пределов чудесам природы и изобретательности разума. Нужно было лишь не дать затухнуть готовности к новым открытиям, как это происходит у большинства взрослых. Цель Лейбница, как он сам говорил, заключалась в том, чтобы «разбудить в нас спящего ребенка», увидеть в каждом человеке что-то свое, столь же сложное, как сад со множеством растений и озеро, полное рыбы, и в каждом растении и каждой рыбе свой сад и свое озеро. Он верил, что свобода возможна, потому что умел заглянуть за рамки настоящего, в бесконечную даль. Его героем был Арлекин – многоликий, хитрый, вечно ищущий чего-то другого. Лейбниц изобрел дифференциальное исчисление, а также Академию удовольствий. Он был более масштабной личностью, чем казался, – именно так следует понимать разумный оптимизм, отбросив его абсурдные преувеличения: это не вера в то, что все идеально, а готовность признать, что есть нечто большее, чем может видеть глаз, хорошее или плохое. Всегда есть проблеск света, как бы ни казалось темно, потому что жизнь немыслима без надежды. Оптимизм – это осознание того, что, несмотря на гадость и глупость, есть еще кое-что. Пессимизм – это смирение, неспособность найти выход.

Вечное колебание между оптимизмом и пессимизмом склонилось в пользу последнего силами писателей, чье мировоззрение формировалось скорее исследованием собственного пупка, чем поисками новых приключений. Последним писателем-оптимистом, по мнению Ролана Барта, был Вольтер (1694–1778), но он был и первым из постмодернистов, защищавшимся от грусти язвительностью, не сумевшим справиться с тем фактом, что его не любили в детстве, считавшим себя вечным сиротой, пытавшимся убежать от самого себя, воображающим даже, что он бастард. Он был вечно не уверен в себе, искал утешения в обществе женщин и похвалах принцев, производил на них блестящее впечатление, но все равно чувствовал себя неуютно в обществе, настаивал на том, что он неисправимый «скептик, а не врач». Вольтер, ярый и храбрый защитник прав человека, одновременно любил и не любил вкус оптимизма, потому что был очень критичен. Он стал образцом литературного интеллектуала, для которого мышление прежде всего должно быть критическим, в том смысле, что на него сильнее влияет неправильное, чем правильное, и один глаз должен видеть лучше другого. Космический мрак – это затуманенное зрение. Оно усугубляется сужением горизонта и становится парализующим, когда поколение настолько яростно издевается над предыдущим, что не способно учиться на своих ошибках. Так, Жан-Поль Сартр, более поздний образец мыслящего человека, сузил свой кругозор, исключив всех «свиней» и растения, поскольку он ненавидел сельскую местность и даже сырую пищу, все, что у него не получалось контролировать. Он не мог оценить ни стремление к физическому комфорту, ни ту значимую часть существования, которую представляют собой сны и мечты. Накачивая себя наркотиками, чтобы поддерживать хаос в окружающей реальности, он воспринимал путешествие по жизни мрачным, что неудивительно. Но сказать только это значило бы сузить себе кругозор: то же самое вдохновило многие сотни тысяч людей во всем мире предпочесть щедрость эгоизму и расчетливости. Осудить его за выбор, который оказался ошибочным или противоречивым, игнорируя при этом тот факт, что его взгляд – часть бесконечного поиска свободы, означало бы повторить ту же ошибку исключения. Осуждение – это отсутствие воображения, когда не можешь предложить что-то лучшее.