Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 50)

С момента создания мира сострадание было самой подавляемой эмоцией, в большей степени, чем сексуальное влечение. Отдельные люди обычно чувствовали влечение лишь к небольшому меньшинству противоположного пола, но, когда они замечали страдания, практически чьи угодно, их это часто глубоко трогало. Тем не менее люди приложили все усилия, чтобы сострадание не мешало другим их приоритетам. Его держали под контролем всевозможные философские учения и предрассудки, подобно поясам целомудрия. Порывы щедрости со стороны племен, государств или отдельных групп неоднократно угасали, но затем внезапно появлялись снова, обычно в виде отдельного примера эксцентричного человека, нарушающего условность, согласно которой люди должны сосредоточить свое сострадание на близких и остерегаться чужих. Препятствия, которые люди создавали, чтобы помешать себе испытывать сострадание, накапливались на протяжении веков, усиливая стойкое нежелание лично и близко узнать врага или незнакомца.

Первым препятствием было табу на сострадание не к тому человеку. Конфуций (551–479 гг. до н. э.) нарисовал вокруг человека несколько кругов сострадания с уменьшающейся интенсивностью и предположил, что человек сильнее всего должен любить своего отца, затем семью, затем других близких в зависимости от их удаленности от ядра. «Как любить и как ненавидеть людей», определялось исходя из принципа сыновнего почитания отца. В других цивилизациях «хорошее воспитание» тоже означало знать, когда проявлять сострадание, а когда воздерживаться. Позиция Конфуция была распространена на всех континентах, поскольку, казалось, не существовало полностью удовлетворительной альтернативы. Мо-Цзы (479–389 гг. до н. э.), который в древние времена был знаменит не менее Конфуция, задавался вопросом: «Если бы все в мире следовали принципу всеобъемлющей любви (любили всех так, как самих себя), ‹…› появились бы воры или грабители? Соперничали бы кланы друг с другом? Нападали бы государства друг на друга?» Но мало кому из людей удавалось любить всех. Сострадание было по-настоящему могущественной силой только тогда, когда его испытывал отдельный человек по отношению к другому человеку. Все попытки организовать его как систему, где ко всем относятся одинаково, привели к его размазыванию настолько тонким слоем, что оно стало почти невидимым. Мо-Цзы и многие утописты, повторявшие его идеи, хотели, чтобы сострадание было не эмоцией, а сознательным выбором, долгом, пониманием того, как все должно быть, отрицая, что оно должно подразумевать личную привязанность. Он не доверял эмоциям, потому что они казались слишком ненадежными с точки зрения справедливости. Государство всеобщего благосостояния с ним согласилось. Сегодня сострадание тщательно дозируется.

Нет статистических данных о том, как часто совершенно незнакомые люди приходили на помощь больным и несчастным, не ожидая ничего взамен, просто потому, что их тронули страдания, и потому, что обида – общий враг человечества. Если бы такие данные существовали, многие цивилизации наверняка оказались бы менее величественными, чем можно предположить по их памятникам. Но в некоторой степени можно оценить, как сострадание возникает и угасает, а также меняет свою форму, если посмотреть, как в разное время ухаживали за больными. Точно так же, как накатывали волны сексуальной распущенности и пуританства, были периоды, когда больницы бурно развивались и там относились к пациентам с большим или меньшим уважением, и периоды, когда на больных было наплевать.

Больницы существовали не всегда. В 1800 году в США их было всего две, в 1873 году – 178. В значительном количестве эта страна начала возводить свои храмы здоровья лишь столетие назад – к 1923 году их стало 4978. Причина заключалась в том, что уход за больными изначально был обязанностью семьи. Вторым – рукотворным – препятствием на пути сострадания к чужакам был страх перед болезнями, уродствами и всякого рода увечьями. Больницы в древние времена предназначались для бедных и сирот, за исключением больных, душевнобольных, эпилептиков, неизлечимых и людей с «постыдными» (венерическими) заболеваниями. Ассирийцы (и практически все цивилизации с тех пор) распространяли слух о том, что болезнь – это наказание за грех и излечиться можно только покаянием или магией. К тем, кто заботился о физических нуждах больных, не было особого уважения: эту задачу обычно возлагали на вдов, падших женщин, безработных крестьян. Медсестрам часто не платили зарплату, давали только кров и еду и обращались с ними как с прислугой. Уложение императора Феодосия (438 г. н. э.) запрещало медсестрам ходить в театр из-за их «бесстыдства, грубости и насилия».

В редких случаях сострадание сознательно практиковали как добродетель те, кто бунтовал против жестокости мира. В Риме Фабиола, дважды разведенная аристократка, исцелилась от депрессии, когда приняла христианство, основала больницу и стала работать в ней сама, собирая больных на улицах. Василий Великий, гениальный епископ Кесарии (300–379), построил целый пригород, где мог ухаживать за всякого рода несчастными, целуя прокаженных, чтобы показать им свою поддержку, лично заботясь об их нуждах. Такие люди, казалось, пытались перевернуть привычки мира с ног на голову. Их мотивацией было самопожертвование. Но это третье препятствие, воздвигнутое на пути сострадания: большинство людей не хотели быть ни мучениками, ни монахами, для которых душа значит больше, чем тело.

В 1633 году во Франции была основана организация «Сестры милосердия», ставшая в Европе и Америке образцом медсестер-немонахинь, великодушных и открытых. Они не жили в монастырях и не искали святости, а, одетые в обычную для своего региона одежду, путешествовали по всей Франции, а затем и за границу, оказывали практическую помощь и утешали бедных и больных. Но даже они относились к своей работе как к форме покаяния и мученичества: «Никто не мог считать их не кем иным, как святыми жертвами, из избытка любви и милосердия к ближнему охотно спешившими на смерть, которую притягивали смрад и инфекции».

Основателями этого ордена сестер милосердия была удивительная пара святых, объединенных платонической любовью. Винсент де Поль (1581–1660) был крестьянином по рождению. Его похитили пираты, и он год прожил в рабстве в Тунисе, а потом сбежал. Луиза де Марильяк (1591–1660) была внебрачным ребенком аристократа и служанки, воспитанная «как мужчина и как женщина», обученная и философии, и живописи. Она вышла замуж за королевского секретаря и мучилась мыслями, что ей следует оставить мужа и заняться чем-то более полезным. Они верили, что каждый нищий – это новый Христос на земле и что каждый больной воспроизводит Распятие, поэтому ему нужно служить со смирением. Чтобы достичь смирения, медсестра, по их словам, должна работать в незнакомом регионе – «необходимо быть чужой», понимать, что «никто не счастлив в чужой стране». Счастье для самих себя не было их целью. Они учили сестер нести чужакам радость и сердечность, жизнерадостность перед лицом невзгод. Святая Луиза говорила, что ни один день ее жизни не проходит без боли. Эта необыкновенная пара одновременно глубоко практичных и крайне идеалистичных людей предвидела все противоречия, с которыми столкнулись медсестры в последующие века. Они были полны решимости не допускать среди сестер борьбы за власть, гордыни и обид, сестры переходили с одной должности на другую, но никто из них не был начальником над другими. Именно они стали примером самоотверженной медсестры будущего.

Но эта модель не была лишена недостатков. Раньше уходом занимались как мужчины, так и женщины, каждый для пациентов своего пола. В XVII и XVIII веках эта профессия стала исключительно женской, что открыло перед женщинами огромные возможности, но привело к неожиданным и печальным результатам с эмоциональной точки зрения. Люди пришли к убеждению, что уход за больными подходит только женщинам, что эта задача сравнима с работой домохозяйки и подлежит контролю со стороны мужчин. Штатный хирург Нью-Йоркской больницы писал в 1860 году: «Мужчины, даже если они самых выдающихся достоинств, не могут удовлетворить потребности больных. У них нет к этому инстинкта». Мягкость (хотя монахи тоже ее в себе воспитывали) считалась прерогативой женщин. Таким образом, на пути сострадания возникло четвертое искусственное препятствие: из этой модели исключили стереотипного мужчину.

Именно благодаря религиозному рвению был создан великий средневековый сестринский орден Святого Иоанна Иерусалимского и Мальтийского с белым крестом. Красный крест – эмблема другого ордена крестоносцев, рыцарей-тамплиеров, а черный крест носили тевтонские рыцари-госпитальеры. Все они сбивчиво чередовали войны с заботой о больных. В XVI веке рыцари Святого Иоанна построили на Мальте одну из самых великолепных в мире больниц на 700 пациентов. В палате длиной 150 метров, шириной 10 метров и высотой 9 метров каждая койка была накрыта навесом-колоколом, простыни меняли по мере необходимости несколько раз в день, а еда была столь же превосходной, как и личное внимание: рис, вермишель и зелень, мясной фарш, птица, говядина, телятина, свежие яйца, миндаль и сладкое печенье; рыцари получали двойные порции. Но в 1786 году, когда больницу посетил английский реформатор Джон Говард, он был в ужасе от грязи и зловония, скрытых духами, и от сестер, которых описывал как «самых грязных, оборванных, бесчувственных и бесчеловечных созданий, каких я когда-либо видел. Однажды я обнаружил, что восемь или девять из них очень потешались над умирающим пациентом в бреду». Лошадям в конюшнях уделялось больше внимания. Такое повторялось с больницами снова и снова. Интересы учреждения в конечном счете одерживают верх над интересами пациентов. Это стало пятым барьером на пути сострадания.