Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 52)
После сексуальной революции, возможно, наступит очередь сострадания. Однако наивно думать, что примитивное, заложенное в человеческой природе добро просто ждет, чтобы его высвободили, и тогда каждый откроет в себе нежность самоотверженной матери. Эмоциям всегда приходилось конкурировать друг с другом.
Четыре тысячи лет назад в вавилонской книге о правилах поведения говорилось:
Практически все религии несли один и тот же посыл, но он имел не больший успех, чем призывы к целомудрию. «Не будьте враждебны ни к одному существу» – заповедь индуистского бога Кришны. Будда и Христос на примере собственной жизни показали, что можно проявлять сострадание даже к тем, кто причиняет вам вред. В иудаизме есть посыл, что месть не приносит полного удовлетворения: «Всякий милостивый к ближнему своему, несомненно, сын Авраама». Аллах в исламе милосерден и сострадателен.
Эти возвышенные увещевания имели лишь ограниченный эффект, потому что большинство верующих упрямо сужали их, делая приоритетом спасение собственной души, проявляя больше интереса к награде за сострадание на том свете, чем непосредственно к проявлению сострадания. Они редко считали, что их религия учит уважать неверных, и даже личные отношения между дарителями и получателями благотворительной помощи всегда были неоднозначными.
Однако сегодня становятся возможными другие виды отношений между людьми в результате трех нововведений, подобных трем новым видам эмоционального клея. Во-первых, развился интерес к психологии, придавшей дополнительный смысл старому предписанию «Простите их, ибо они не ведают, что творят». Агрессивность врага теперь, похоже, внушена страхом не меньше, чем злобой, и он воображает, что действует в целях самообороны, сражаясь не только со своим противником, но и с самим собой. Теперь, когда обнажилась путаница в умах, предположение о том, что все люди, по сути, эгоисты, кажется слишком простым. Выяснилось, что враги скрывают общую страсть, поставившую их на службу противоположным целям; у фанатиков, сражающихся на разных полюсах, много общего, а враги фанатиков, хоть и находятся на противоположных сторонах, могут многое сказать друг другу. Целое столетие человечество находило причины проявлять сострадание к тем, кто совершает глупые поступки или даже ужасные преступления; повсюду закон становится более милосердным. Немыслимые до сих пор привязанности между самыми разными людьми стали казаться вполне разумными.
Во-вторых, интерес к процессам общения предложил новые возможности, выходящие за рамки романтической мечты о двух душах, так хорошо понимающих друг друга, что они сливаются в одну в блаженной, абсолютной близости, думают одинаково, сопереживают друг другу в самом буквальном смысле. Эта мечта казалась сладкой поэтам, отчаянно пытавшимся спастись от одиночества, но в обычной жизни идеальная гармония, как правило, оказывалась удушающей. Теория релевантности разрушила убеждение, что коммуникация – это просто вопрос кодирования и расшифровки сообщений; она показала, что люди интерпретируют наблюдаемые события в свете своего опыта, всегда переводят их более или менее приблизительно и никогда не бывают полностью уверены. Не существует ключа, позволяющего глубоко проникнуть в сознание другого человека. Достоинство и тайна каждого остаются нетронутыми. Коммуникация – это текучий и пластичный клей.
В-третьих, в мире сейчас огромное количество образованных женщин, которые сделали невозможной прежнюю модель отношений. Никто никогда не думал, что проповедники, говорившие: «Возлюбите врагов ваших», имеют в виду войну полов, но именно в интимных отношениях мужчины и женщины, которые больше не могут основываться на доминировании и зависимости, сопереживание обретает новый смысл. Вместо того чтобы просто быть даром природы, который одним дан, а другим нет, оно становится важнейшим качеством, и партнеры должны развивать его в себе, чтобы партнерские отношения работали. Когда идеал отношений – равенство и взаимный обмен, сопереживание необходимо сознательно поддерживать. Пары, стремящиеся быть мягче в отношениях друг с другом, естественным образом меняют свое отношение и к незнакомцам, и даже к врагам, поскольку все больше побуждающим фактором в их поведении на публике становится личный опыт, а не приказы авторитета.
Хотя, судя по сообщениям в СМИ, люди по-прежнему жестоки и нечутки, нет никаких сомнений, что отвращение ко всем формам жестокости значительно возросло. Сострадание – это восходящая звезда, даже если время от времени ее затмевают тучи. Но оно будет развиваться только в том случае, если ему помогут люди, а у них получится это сделать, если они определятся, довольны ли они состраданием в его прежней форме – помощи другим с целью очистить свою совесть (когда не было необходимости разговаривать с людьми, достаточно было выписать чек), или их устроит новый стиль, означающий открытие для себя других личностей, обмен мнениями. Ибо единственное приемлемое сострадание в мире, считающее всех равными по достоинству, заключается в том, что все должны чувствовать, что вносят какой-то вклад, обе стороны должны слушать, и, если встреча проходит без тени сопереживания, это неполноценная, напрасная встреча.
Организации наподобие биржи труда были изобретены без учета этого второго варианта: это была необходимая мера, чтобы избавить оказавшихся в беде от высокомерия тех, кто монополизировал мировые блага. Но это была лишь половина победы. Затем появилась необходимость создавать новые связи, новые способы общения между людьми. Однако долгое время людей больше беспокоило желание, чтобы их оставили в покое, надежда на то, что взаимная терпимость положит конец конфликтам.
Настало время выяснить, почему толерантность не смогла реализовать эти надежды.
Глава 15. Почему толерантности никогда не было достаточно
Когда Сью находится на севере Англии, она чувствует себя как дома и снова начинает говорить с местным акцентом. Она родом отсюда. На юге Италии она тоже чувствует себя как дома и злится, если местные говорят, что она иностранка. Отсюда родом ее муж. Как ей удается любить два таких разных места, когда большинству людей трудно переносить чужие обычаи? Корни толерантности кроются в отношении как к соотечественникам, так и к иностранцам.
Отец Сью был образцом респектабельного тори, управляющим банком и сыном баптистского священника. «Всегда выполняй обещания, – говорил он, – но никогда не раскачивай лодку». Тем не менее то, что он поддерживал истеблишмент, не означало, что он принадлежал к нему, был удовлетворен этим или доволен собой. Ему не позволили получить университетское образование; он не получил повышения, на что, по его мнению, имел все основания; эти обиды скрывались под его котелком. Сью высмеивала головной убор отца, не соглашалась с его политикой и сердилась, что он не аргументирует свою точку зрения, когда она с ним спорит. Она выросла единственным и самостоятельным ребенком: одиночество – это факт жизни, как и смерть, говорила ее мать. Они с ней обсуждали одиночество, когда Сью было всего двенадцать.
Трудно сказать, к чему может привести происхождение из семьи англичан-протестантов, подразумевающее смесь традиций и инакомыслия: во времена миссис Тэтчер лидеры всех трех основных политических партий были нонконформистами. В случае Сью инакомыслие выражалось в энтузиазме по поводу всего иностранного. В университете она перешла с изучения английского на французский, когда харизматичный преподаватель левых взглядов вызвал ее восхищение лекциями об экзистенциализме, культурах третьего мира и организации всего сущего в системы мышления. Она стала известной своими протестами. Однако год, проведенный в Париже (1967–1968), показал, что не так-то легко быть принятым в братство франкофилов. И все же Сью так хорошо говорила на этом языке, что никто не мог догадаться, что она не француженка.
На баррикадах ей были не рады, а точнее, когда узнали, кто она по национальности, отправили в Комитет иностранцев. Камни, которые ей хотелось швырять в высокомерных представителей власти, так и остались неброшенными. Риторика Кон-Бендита ее не трогала; толпа загоралась, а потом энтузиазм сменялся скепсисом, и это озадачивало ее, она чувствовала себя чужой. Франция ее «поматросила и бросила». Она извлекла такой урок: левые должны быть циничнее, хитрее, нет смысла быть идеалистами; а она лично неспособна быть революционеркой, не умеет бросать камни. Она считала, чтобы быть революционером, необходим догматизм, а у нее его не было. Эта проблема с ней до сих пор. С годами ее все больше увлекают люди, взгляды которых она не разделяет.
Не зная ни слова на итальянском, она отправилась в Италию, и совершенно чужой край пришелся ей по вкусу. Можно ли сказать, что это сродни влюбленности? Стоит ли говорить, что итальянцы ей нравятся за все те качества, за которые ими восхищаются, за их компанейский характер, крепкую семейную жизнь? Приняли ли они ее в свое общество более радушно, чем французы, которых она называет высокомерными? Будучи провинциалкой с севера, она вписывалась в общество Лондона не лучше, чем в общество Парижа. Так же и в Италии ей вполне комфортно лишь среди людей без претензий, в одних городах больше, в других меньше. Даже ее муж считает себя почти иностранцем в этом более прохладном климате. Их друзья – шотландцы и итальянцы с юга. Она не хочет, чтобы семейная жизнь была оазисом. Ее муж мечтает вернуться на свою малую родину, в сельскую местность, чтобы воспитать сына так, как воспитывали его, когда можно было свободно играть на улице. Но это мечта, как и мечта стать врачом альтернативной медицины (он давно мечтает об этом). Где бы человек ни оказался, нигде нет такого места, где было бы одинаково хорошо расти всем культурам. Если смысл жизни человеку придают только семейные корни, то эти корни могут стать подобны слишком тесным туфлям. Сью повезло, что у нее есть родственники мужа, она их обожает, восхищается их стойкостью и яркостью их характеров.