Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 49)

Я пересек Атлантику и вышел на улицу с выбоинами в асфальте, всю заваленную мусором: здесь почти не ездят машины. Здания осыпаются, окна заколочены. Проплешины – надгробия исчезнувших домов. Внешний вид фабрики позволяет предположить, что когда-то здесь были рабочие, приносившие заработок своим семьям, но люди на этой улице не работают: они просто стоят или сидят и ждут. Иногда они похожи на чучела: одежда свисает с согнутых, опухших, ободранных тел. Я нахожусь в самой богатой стране мира, которая создала свои чудеса из надежды, но в глазах наблюдающих за моим вторжением нет и намека на надежду. Или это стервятники, караулящие добычу? Не надо пугаться: они жертвы, а не стервятники. Они ждут, когда откроется на ночь приют для бездомных.

Отель Pine Street Inn не входит в число туристических достопримечательностей Бостона, поскольку вокруг этого некогда красивого здания с изящной итальянской башенкой царит запустение. Внутри оно превратилось в огромный гараж, только вместо машин длинными рядами стоят койки, по несколько сотен в каждом зале открытой планировки. Днем гостям, как их называют, приходится уходить в мир; многие из них стоят на улице в ожидании, когда их снова впустят и продезинфицируют одежду, пока они будут спать. Остаться разрешено только больным, и они сидят, стиснув грубыми руками покрытую пятнами голову, как множество Ван Гогов, застывших в натюрморте, если не считать периодического сердитого бормотания себе под нос.

Семнадцать лет Барбара Макиннис работала здесь медсестрой, пытаясь облегчить страдания людям, но без особого успеха – подобно жителям жарких стран, которые отпугивают мух только для того, чтобы наблюдать, как они возвращаются снова. Приехав сюда, она жила с сантехником, который видел в мире сплошное насилие. Он всегда носил с собой пистолет и никогда не боялся, что его ограбят. Дикий Запад стал здесь урбанизированным, неотъемлемой частью города, полного красоты и культурных объектов. Этот контраст оказался невыносим для Барбары: она проводила день среди добрых людей на Пайн-стрит, а по возвращении терпела насилие со стороны своего возлюбленного дома. Она ушла от него. С дюжиной друзей она сняла дешевый дом на Ямайка-Плейн, купила дешевую мебель и жила простой жизнью. Они готовили «суп из булыжника» (это когда ты просишь морковку у одного человека, картошку – у другого и так далее) и развозили его в специальном фургоне. Обычно вместе с ними проживало около пяти бездомных. Теперь она помогает сотням таких же круглосуточно.

Как ей помочь им? Раньше она работала медсестрой в городском департаменте здравоохранения, где медсестры должны делать то, что им говорят врачи. На Пайн-стрит она сумела найти собственную дорогу. Когда приют только открылся, организаторы строили планы, но все получилось не так, как предполагалось. Барбара не строит планов. Бессмысленно было указывать гостям, как себя вести: «Я для них друг. Вот чем я занимаюсь. Моя самая большая цель – если я увижу человека днем, постараться сделать так, чтобы он вернулся вечером за новой дозой лекарства. Работа здесь означала постоянный пересмотр своих целей, чтобы сохранить здравомыслие. Я называю свою работу “лейкопластырной терапией”. Я не мечтаю о другом обществе. Я никогда не думаю об этом. Я занята выживанием, как и наши гости. Я не вижу никакой другой дороги, потому что слишком занята выживанием. Когда мы начинали, у нас было 240 гостей. Сейчас их 780. Мы перегружены. Я работаю каждую минуту. У меня нет никакой надежды, что люди изменятся».

Раньше она надеялась. В начале 1960-х годов, будучи радикалом, она считала Теда Кеннеди лицемером, «поэтому работала на его оппонента, который потом оказался не лучше». Это был единственный случай, когда она интересовалась политикой. Больше никогда. «Я чувствую, что никак не влияю на то, кто займет кресло. Кроме того, менять общество – не мое призвание. У меня хорошо развита интуиция. Я стараюсь не судить никого. Я не навязываю своих убеждений. Я не занимаюсь прозелитизмом[26]. Каждый имеет право выбирать, во что ему верить. Но я не терплю культов, лишающих людей воли, хотя и не делаю ничего, чтобы это изменить». Она говорит, что восхищается радикалами, у которых еще есть надежда, и теми, кто пытается добиться избрания женщины из рабочего класса губернатором Массачусетса, но добавляет: «Кто-то должен сказать ей, что она не сможет собрать деньги, что у нее нет шанса».

Когда-то выходом казался феминизм. Однажды она попыталась привлечь местных феминисток для помощи в приюте в качестве волонтеров, «но они не хотели иметь с нами ничего общего. У меня не было опыта работы с бездомными женщинами, поэтому я обратилась в женскую клинику за помощью; они много раз назначали встречу, но так и не явились. Феминизм имеет место, но я бы не назвала себя феминисткой; я не активистка, хотя и поддерживаю права женщин». Планирование похоже на сочинение сказок.

Бездомные, оказавшиеся на Пайн-стрит, приходят не для того, чтобы им читали нотации. «У некоторых нет морали, они говорят о воровстве так, будто это их работа». А о чем она с ними беседует? «Я спрашиваю их, сколько им накидали денег». Сама она нищим не подает, кроме воскресенья. Для людей, среди которых она вращается, «деньги не имеют большой ценности». Некоторые нуждаются в них из-за своего алкоголизма, но, хоть они и клянчат деньги, хорошая беседа помогает им не меньше. Мир, помешанный на деньгах, – это другой, внешний мир, который, по ее словам, «имеет право на свои убеждения: если бы я была на их месте, я, возможно, вела бы себя так же. Я не испытываю ужаса перед обществом потребления».

Где она черпает силы? В нужде своих гостей. И у святого Франциска Ассизского, работы которого она изучала. В свободное время она посещает собрания его последователей – молодых католиков, в основном работников низкооплачиваемого труда. «Духовно я чувствую, что мое место – среди этих людей». После мессы они беседуют, выпивают в баре, ходят на танцы. Но приходить сюда стало сложнее, потому что по соображениям безопасности теперь двери запирают, а работа не позволяет ей приходить раньше.

Хотя Барбара живет сегодняшним днем, отбросив все долгосрочные планы, она тем не менее ждет, как ждут все в мире. «Я все еще живу в 1970-х годах. Мне нужно измениться, иначе я не выживу». Единственное, чему она научилась за двадцать лет, – пользоваться компьютером. Ее мать больна, и это отнимает у нее много сил. «Когда мама умрет, я смогу что-то изменить». Ей (как и всем остальным) нужно больше времени, чтобы понять, что именно нужно изменить, но она считает, что изменится только тогда, когда «для меня все будет не так определенно». То, чем она занимается в данный момент, настолько важно и необходимо, что она совершенно уверена, что должна это делать. Потребуется сильная душевная травма, чтобы вытряхнуть ее из рутины. Между тем жизнь идет своим чередом, а она продолжает накладывать повязки на болячки бродяг, еще не так давно неотличимых от обычных жителей города: один из них – бывший юрист, чей отец был судьей Верховного суда, другой – врач, которого погубило пьянство, остальные потеряли свои навыки, работу, семьи или дома, как мы теряем ключи от входной двери. Они поскользнулись на банановых шкурках и катапультировались на планету одиночества.

На Пайн-стрит в Бостоне я встретил и потомка эльзасской семьи, которая эмигрировала в США, разбогатела и отправила одного из своих детей в Гарвард, а затем в Оксфорд, где тот получил образование, блестяще защитив докторскую диссертацию по социализму во Франции XIX века (конечно же, там везде речь о надежде). Но ее автор решил, что вместо того, чтобы продолжать традиционную научную карьеру и бороться с силами, сделавшими мир таким, какой он есть, он предпочитает ежедневно смягчать страдания человечества; и теперь он живет экономно и скромно, заботясь об этих бездомных. Он слишком многому научился, чтобы верить в панацею: когда речь идет о планировании, он теряется, хмурит брови, он не решается даже назначать встречи дальше, чем на пару дней вперед. Но когда он ходит среди своих сломленных, обиженных, разлагающихся гостей, похоже, он чувствует, что здесь наконец-то отброшены все иллюзии и лицемерие. Ему не нужно притворяться лучше, чем он есть, или задаваться вопросом, чего он стоит. На его лице мягкое, нежное, веселое выражение, взгляд человека, способного видеть достоинство за страданием, чья награда – возможность сказать доброе слово тем, кто в отчаянии.

В 1944 году мать поэта Евгения Евтушенко приехала из Сибири в Москву, где стала свидетельницей шествия 20 тысяч немецких военнопленных, маршировавших по улицам. Генералы вышагивали во главе колонны, источая презрение, всем видом показывая, что они по-прежнему считают себя выше остальных. «От этих ублюдков пахнет духами», – крикнул кто-то. Толпа закипела от ненависти. Женщины в гневе махали кулаками, милиция с большим трудом сдерживала их. Но когда русские увидели, какими жалкими, худыми и оборванными были простые немецкие солдаты, грязные, избитые и совершенно несчастные, многие из них на костылях, улица затихла. Внезапно через оцепление прорвалась пожилая женщина и протянула корку хлеба одному из солдат. Потом ее примеру последовали другие женщины, они стали протягивать им еду, сигареты, все, что у них было с собой. «Эти солдаты больше не были врагами. Они стали людьми». Но такие спонтанные проявления сострадания случаются не чаще радуги в небе. Они не изменили общего настроя и до сих пор не стимулировали желание прислушаться к тому, что говорят враги.