Теодор Адорно – Minima Moralia. Размышления из поврежденной жизни (страница 13)

40. Постоянно говорить об этом, но никогда не думать{96}. С тех пор как с помощью кино, мыльных опер и Хорни{97} глубинная психология проникает во все щели, организованная культура лишает людей последней возможности получить опыт самих себя. Поставляемое в готовом виде просвещение превращает в массовый продукт не только спонтанную рефлексию, но и аналитические прозрения, чья сила равна энергии и страданию, с какими они были обретены, а болезненные тайны индивидуальной истории, которые еще ортодоксальный метод был склонен сводить к готовым формулам, она превращает в распространенный обычай. Ликвидация рационализации сама становится видом рационализации. Вместо того чтобы проделывать работу по самоосмыслению, вразумленные люди обретают способность сводить все конфликты влечений к таким понятиям, как комплекс неполноценности, привязанность к матери, экстравертность и интровертность, которыми они в основе своей вовсе не описываются. Страх перед бездонной пропастью «Я» притупляется мыслью, будто речь тут идет о чем-то подобном артриту или sinus troubles[26]. Тем самым конфликты утрачивают грозность. Их принимают, однако не излечивают, а всего лишь включают в поверхностный слой нормированной жизни как неизбежную ее составляющую. Как некое всеобщее зло, они в то же время абсорбируются механизмом непосредственной идентификации единичного человека с общественной инстанцией, давно охватившим все якобы нормальные способы поведения. Место катарсиса, достижение которого и без того остается под вопросом, заступает получение удовольствия от того, чтобы даже в собственной слабости представлять собою часть большинства и тем самым не только, как некогда запертые в санатории больные, завоевать престижную репутацию интересного патологического случая, но и прежде всего – благодаря как раз этим дефектам – доказать свою сопричастность и тем самым присвоить власть и величие коллектива. Нарциссизм, который вследствие распада «Я» лишается своего либидинозного объекта, замещается мазохистским удовольствием более не быть «Я», и будущее поколение охраняет свою лишенность «Я» так ревностно, как мало какие из своих благ, будто она есть некое совместное и непрерывное владение. Царство овеществления и нормирования таким образом разрастается настолько, что охватывает свою крайнюю противоположность – то, что принято считать ненормальным и хаотичным. Несоизмеримое – как раз во всей его несоизмеримости – превращается в соизмеримое, и индивид едва ли еще остается способен на какое-либо движение души, которое он не мог бы обозначить как пример той или иной общепринятой констелляции. Между тем такая внешне перенятая и будто бы производимая за пределами собственной динамики идентификация в конце концов уничтожает, помимо подлинного осознания душевного движения, и само это движение. Оно превращается в рефлекторную реакцию стереотипных атомов на стереотипные раздражители, которую можно как запустить, так и отключить. Сверх того, конвенционализация психоанализа приводит к его собственной кастрации: сексуальные мотивы, отчасти отринутые, отчасти дозволенные, становятся совершенно безобидными, но и совершенно ничтожными. Вместе со страхом, какой они вызывают, исчезает и удовольствие, которое они могли бы доставить. Так психоанализ становится жертвой замещения собственного «Сверх-Я» через упорное присвоение чего-то, что является лишенным отношений и внешним, – того самого замещения, пониманию которого учил он сам. Последняя с большим размахом сформулированная теорема буржуазной самокритики стала средством возведения буржуазного самоотчуждения на финальной его стадии в абсолют, способом не бередить старую рану надежд на что-то лучшее в будущем.

41. Внутри и снаружи. Философии из пиетета, по недосмотру и по расчету отводят всё более узкие академические рамки, в которых она вынуждена прозябать и дальше, но даже в них всё отчаяннее стремятся к тому, чтобы подменить ее организованной тавтологией. Тот, кто связывается с институционально одобренным глубокомыслием, оказывается, как и столетие назад, вынужденным всё время быть таким же наивным, как и коллеги, от которых зависит его карьера. Однако и мысли, существующей за пределами академических рамок и стремящейся избежать подобного принуждения и противоречия между высокими материями и обывательским с ними обращением, грозит ничуть не меньшая опасность со стороны рынка и оказываемого им экономического давления, от которого в Европе по крайней мере профессура была защищена. Философ как стремящийся обеспечить себе средства к существованию писатель словно обязан непрестанно выдавать на-гора утонченные и изысканные мысли и утверждать себя посредством монополии на редкое, противопоставляемой монополии институциональной. Отвратительное понятие лакомой духовной пищи, изобретенное педантами, обретает в итоге у их противников свою позорную правоту. Когда старый добрый Шмок{98} стонет от требований газетного редактора выдавать сплошь блестящие опусы, то он со всей непосредственностью выуживает на поверхность главенствующий закон, что кроется за творениями о космогоническом эросе{99} и о Kosmos Atheos{100}, о трансформации образа богов{101} и о тайне Евангелия от Иоанна{102}. Стиль жизни человека, с опозданием ступившего на путь богемного существования, навязываемый неакадемическому философу, и без того наделяет его деятельность фатальным сходством с художественным промыслом, духовным китчем и сектантской полуобразованностью. Мюнхен перед началом Первой мировой войны был рассадником того типа духовности, чей протест против академического рационализма привел – через культ костюмированного бала – к фашизму, возможно, еще быстрее, чем унылая система старика Риккерта. Власть прогрессирующей организации мысли столь велика, что в желающих остаться в стороне она порождает заносчивость ресентимента, многословие самовосхваления, наконец, толкает проигравших на шарлатанство. Если профессура формулирует постулат Sum ergo cogito{103} и в открытой системе оказывается во власти агорафобии, а в заброшенности{104} – у идеи народной общности{105}, то ее оппонентов, если они не будут достаточно бдительны, может занести в область графологии или ритмической гимнастики. Неврозу навязчивых состояний с той стороны соответствует паранойя с этой. Рьяное противостояние исследованию фактов – справедливое сознание того, что сциентизм оставляет без внимания самое лучшее, – своей наивностью лишь способствует тому расколу, от которого страдает. Вместо того чтобы постигать факты, за которыми окопались другие, сознание в спешке сгребает в кучу то, что попалось под руку, и пускается в бега, чтобы там играть апокрифическими знаниями, несколькими изолированными и гипостазированными категориями и самим собой, притом столь некритичным образом, что в результате еще и указание на неумолимые факты остается верным. Это кажущееся независимым мышление утрачивает как раз-таки критическую составляющую. Настаивая на том, что мировая тайна скрывается под некой оболочкой, и при этом с трепетным почтением замалчивая вопрос о связи этой тайны с оболочкой, это мышление как раз посредством подобного умолчания довольно часто подтверждает, что в оболочке есть свой смысл, и наличие этого смысла следует просто принять без вопросов. Господствующее состояние духа более не допускает ничего иного, только удовольствие от пустоты или ложь о полноте.

И всё же взгляд на отдаленное, ненависть к банальному, поиски незатасканного, не охваченного общей понятийной схемой, – последний шанс для мысли. В духовной иерархии, которая без конца призывает всех к ответственности, лишь безответственность способна открыто назвать саму иерархию по имени. Сфера обращения, печатью которой отмечены интеллектуальные аутсайдеры, предлагает духу, который сама же разбазаривает, последнее прибежище в тот момент, когда прибежища этого, собственно, уже и нет. Кто предлагает уникальный товар, который никто больше не хочет покупать, тот даже вопреки собственной воле отстаивает идею свободы от обмена.

42. Свобода мысли. Вытеснение философии наукой привело, как мы знаем, к разделению двух элементов, единство которых, по Гегелю, составляет жизнь философии, – рефлексии и спекуляции. По трезвому размышлению, рефлексии отводится область истины, а спекуляцию в ней угрюмо терпят только ради формулирования гипотез, которые должны придумываться во внеслужебное время и как можно быстрее пускаться в ход. Однако основательно заблуждается тот, кто ввиду этого мог бы подумать, будто область спекуляции осталась нетронутой в своем вненаучном обличье, словно бы обойденная универсальной статистикой. Прежде всего оторванность от рефлексии наносит достаточно вреда самой спекуляции. Она либо низводится до поучительного повторения традиционных философских учений, либо, дистанцировавшись от ослепленных фактов, вырождается в болтовню, порождаемую ни к чему не обязывающим частным мировоззрением. Однако, не удовольствовавшись этим, научная деятельность сама инкорпорирует в себя спекуляцию. Среди общественных функций психоанализа эта функция отнюдь не последняя по значимости. Ее средством служит свободная ассоциация. Путь в бессознательное пациентов прокладывают, избавляя их от ответственности за рефлексию. И само построение аналитических теорий идет тем же путем – либо когда результаты выстраиваются, следуя за течением или прерыванием потока таких ассоциаций, либо когда аналитики, в особенности самые одаренные из них, наподобие Гроддека, доверяются собственным ассоциациям. На кушетке расслабленно осуществляется то, чего когда-то на университетской кафедре достигало крайнее напряжение мысли Шеллинга и Гегеля: расшифровка феномена. Однако подобное ослабление напряжения сказывается на качестве мысли: разница столь же велика, как разница между философией откровения{106} и пустой тещиной болтовней. То же движение духа, что однажды возвысило свой «материал» до понятия, само низводит себя до простого материала, подлежащего понятийному упорядочиванию. То, что просто так приходит в голову, годится ровно на то, чтобы выученный люд решал, обладает ли производящий эти мысли навязчивым характером, является ли он оральным типом, страдает ли он истерией. Благодаря снижению градуса ответственности за счет освобождения от рефлексии и контроля со стороны рассудка спекуляция сама как объект отдается во власть науке, чья субъективность исчезает вместе со спекуляцией. Позволяя управленческой схеме анализа напоминать себе о своих бессознательных истоках, мысль забывает о том, чтобы быть мыслью. Из истинного суждения она превращается в нейтральную материю. Вместо того, чтобы овладеть собой, произведя понятийную работу, она бессильно вверяет себя обработке врача, которому и без того всё заранее известно. Так спекуляция оказывается окончательно сломлена и сама становится фактом, который берется в оборот какой-либо из областей классификации в качестве доказательства неизменно одного и того же.