Теневой – Проклятие книжного бога. Город Ирий (страница 7)
Но что значило "быть сильной"? Смириться? Терпеть? Молчать?
«Я не хочу…» – прошептала она. Шепот утонул в плесени и холоде. – «Я не хочу быть… этим».
Но темнота вокруг зашевелилась. Она не просила. Она не приказывала. Но всё равно они пришли.
Тени. Сгустки мрака, чернее ночи, плотнее воздуха. Они тянулись к ней, как ручейки ртути, собирались в пальцы, в лица, в глаза, которые не мигали.
«Ты уже одна из нас», – сказали они, и голос их был в ней. Не рядом. Внутри. Как заноза, как игла под ногтем.
М отвернулась. Закрыла глаза ладонями, но даже сквозь них видела их силуэты. Она вспомнила. Всё. Три года назад – первый раз. Тогда она просто разозлилась. Тени пришли по зову её боли. По крику, который она не произнесла.
И они сделали это.
Сломали собаку. Маленькую, злую псину, которую мать притащила, чтобы она "охраняла подвал". Её лай сводил М с ума. В ту ночь она только хотела тишины.
Она не приказывала.
Но тени… сделали всё за неё.
После этого – каждый раз, когда в ней рождалась злость, обида, страх – тьма отвечала. Всегда. Готовая. Сильнее с каждой ночью. Голоднее.
«Ты боишься себя», – прошептала одна из фигур,сползая вниз у самой стены. Губы её были ниточками, чёрными, как обугленные вены. – «Боишься, что тебе понравится».
М утопала в рыданиях. Слёзы жгли глаза, как кислота. Она сжала ладонями лицо, пытаясь выцарапать из себя всё это. Всё. Всю тьму. Всю злость. Всю себя.
«Я не монстр…» – хрипло выдохнула она. – «Я просто… я просто хотела быть любимой…»
Смех – тянущийся, эхом, как цепь, волочащаяся по полу.
«Любимой?» – произнесли тени в унисон. – «А когда ты была любимой, М? Когда тебя целовали в лоб, когда пели колыбельную? Или когда тебя посадили в цепь и закрыли за дверью? Где тогда была любовь?»
М закричала. Закричала так, что голос разорвался, как старая ткань. Она схватилась за ошейник, застывший на её шее, как клеймо. Кровь сочилась между звеньев. Под пальцами пульсировала боль.
«Нет!» – закричала она в темноту. – «Я не буду… Я не позволю вам…»
«Но ты уже позволила», – сказала другая тень, склонившись к ней. Из чернильного силуэта вытянулась рука – её пальцы касались шеи М, будто ласково, будто утешая. – «Ты позволила нам расти. Каждый раз, когда тебя предавали. Каждый раз, когда ты кричала в пустоту. Мы – единственные, кто слушал».
Тело дрожало. Мысли лопались одна за другой, как мыльные пузыри.
М подняла глаза.
«Я просто хочу… свободы…»
«Значит – выбирай»
«А если… если я откажусь?»
Тьма затаилась. А потом – вспышка. Воспоминание.
Отец. Его синий, перекошенный рот. Его глаза, мёртвые, как лед в проруби.
«Ты знаешь», – произнесли тени. – «Ты знаешь, что будет, если скажешь "нет"».
Металл затрещал.
Ржавый хруст. Сдавленный крик. Потом – щелчок.
Ошейник упал на пол, оставив на шее глубокий, кровавый след. Глухой металлический звук, как последний удар колокола, возвещающий конец чего-то великого… и начало чего-то более страшного.
М сидела на холодном полу, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. М вцепилась пальцами в кожу на груди, проверяя: действительно ли она дышит сама? Не сквозь хрип стальных колец, не прерываясь на всхлипы. Её руки обвисли, шея болела, пульсировала, будто теперь, когда исчез груз, тело отказывалось верить в свободу.
Она прижалась лбом к холодному полу. Его шероховатость обжигала, как лёд. Пальцы дрожали. Лопатки ныли.
Свобода.
Но не облегчение.
А страх.
Всё, что держало чудовище взаперти, теперь исчезло. Всё, что удерживало ЕЁ – рассыпалось. А тьма внутри ликовала.
«Ты свободна», – прошептали тени, обвиваясь вокруг щиколоток, как змея, как напоминание. – «А теперь… иди.»
Она почувствовала, как внутри что-то рвётся.
«Мама…» – выдохнула М, и губы сразу треснули от сухости. – «Мне нужно… к маме…»
Грудь сдавило. Боль в рёбрах была невыносимой.
Но она знала: уже третий день мать не спускается. Уже третий день наверху тишина. И в этой тишине – страшнее всего.
М оттолкнулась руками. Руки подогнулись под весом тела, как гнилые ветки. Её мышцы были как резиновые жгуты – дрожащие, безвольные.
Но она поползла.
Один дюйм. Второй.
Тени хихикали. Но не мешали. Они просто смотрели. Ждали.
Каждое движение было агонией. Колени стучались о бетон, кожа рвалась, обнажая багровую мякоть.
«Ты глупая», – шептал внутренний голос. – «Ты могла бы позвать нас. Мы бы подняли тебя за один миг…»
«Нет», – сквозь стиснутые зубы. – «Я должна… сама…»
Она не верила в себя. Не верила, что найдет там наверху мать живой. Но она не могла не идти.
Каждая ступень была как скала. Грубая, покрытая плесенью и пылью, холодная, будто выточена из зимы.
М цеплялась пальцами за кромки ступеней. Пальцы сдирались в кровь. Кожа лопалась. Кровь оставалась за ней, как след.
– «Мама…» – прошептала она снова, на пятой ступеньке.
Темнота сзади зашептала: – «А если она не хочет тебя видеть?» – «А если она рада, что ты сгниёшь здесь?» – «Ты всё равно виновата, помнишь?»
М зажала уши ладонями. Заплакала. Но не остановилась.
– «Ты… моя мама…» – выдохнула она, – «Ты… жива…»
Шестая. Седьмая.
Тошнота накатывала волнами. Она чувствовала, как тело сдаётся. Но что-то – нечто – держало её в этом адском ползке.
Не страх. Не надежда. Любовь.
Глупая, больная, обречённая.
Она хотела убедиться. Увидеть. Хоть одним глазом. Жива ли та, кто был последней связью с человечностью.
Восьмая ступень. М дышала , как загнанный зверь.
– «Мы можем помочь», – шептали. – «Мы можем сделать тебя сильной. Можем дать тебе сильные ноги. Можем вырвать дверь. Сломать всё…»
– «Нет», – выдох. – «Я… не… чудовище…»
Девятая. Десятая.
Слёзы уже не текли – глаза пересохли. Мозг плыл. Казалось, ступеньки движутся под ней, как эскалатор, только в обратную сторону.