Ten Parmon – Запах ванильной жвачки (страница 2)

которых я была – экзотикой. Зверьком в зоопарке.

– Айдахо? – Дженнифер наморщила свой идеальный носик. – Это где картошка, да?

– Да. Картошка. – Улыбка. Та самая, которую научилась носить ещё в средней

школе. – И много пустоты. Для размышлений.

Она не поняла сарказм. Они никогда не понимают.

Но знаете что? Плевать. Я приехала сюда не ради Дженнифер и её розовых ногтей.

Я приехала, чтобы стать кем-то. Кем угодно – только не Эми из Бойсе, чей

потолок – касса в супермаркете и муж, который будет трахать официантку за

углом.

Ха.

Мужа-изменщика я всё равно получила. Только не из бара на углу. Из

Коннектикута. С дипломом Лиги Плюща и глазами, в которых я видела свой

будущий дом.

Вселенная – та ещё сука.

Его звали Итан.

Нет. Стоп.

Давайте я расскажу по-другому.

Давайте я расскажу о том, как впервые в жизни почувствовала себя целой. Не

половинкой, ищущей вторую. Не пустотой, требующей заполнения. Целой.

А потом – как эта целостность разлетелась на осколки, которые я до сих пор

нахожу в себе. Острые, режущие изнутри.

Третья неделя сентября. Лекция по американской литературе XIX века.

Я опоздала, потому что этот гениальный университет спроектировал какой-то

садист, который ненавидел людей. Пятнадцать минут блужданий по коридорам, три неправильных поворота – и я влетела в аудиторию, красная, потная, с

глазами перепуганной лани.

Сто голов повернулись.

Профессор Маклафлин посмотрел так, будто я была тараканом на его завтраке.

– Присаживайтесь. Единственное место – третий ряд.

Единственное место было рядом с ним.

Он сидел, уткнувшись в телефон, с лёгкой усмешкой в углу губ. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято. Серый свитер, который стоил больше моего месячного

бюджета на еду. Ботинки – коричневые, кожаные, такие, в которых ходят люди, никогда не думающие о цене обуви.

Я плюхнулась рядом. Достала тетрадь. Ручка выскользнула из пальцев – потому

что, конечно, в этот момент мои руки решили превратиться в желе – и покатилась

по полу.

Остановилась у его ботинка.

Он поднял её. Протянул.

– Держи.

Одно слово.

Я подняла глаза – и мир остановился.

Карие глаза с зелёными крапинками. Такие, которые замечаешь, только если

смотришь слишком близко. Такие, в которых хочется утонуть.

Вот что я хочу, чтобы вы поняли: в тот момент я не влюбилась. Влюблённость —

это розовые бабочки и романтическая чушь из фильмов. То, что я почувствовала, было другим. Это было узнавание. Как будто часть меня – та, которую я не знала, что искала – вдруг нашлась.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что. – Улыбка. Короткая, небрежная. – Ты опоздала.

– Заблудилась.

– Бывает. – Вернулся к телефону.

И всё.

Никаких искр. Никакой музыки за кадром. Просто – ручка, улыбка, три слова.

Но я уже знала. Где-то глубоко, в той части себя, которая чувствует раньше, чем

понимает – я уже знала, что этот человек изменит всё.

И он изменил.

Только не так, как я надеялась.

Совсем не так.

После лекции он догнал меня в коридоре.

– Эй. Картошка.

Я обернулась.

– Что?

– Ты откуда? Акцент странный.

– Из Айдахо. И у меня нет акцента.

– Есть. Лёгкий. – Он шёл рядом, засунув руки в карманы. – Типа, не знаю, как

это описать. Провинциальный?

– Ты всегда так очаровываешь девушек?

– Только тех, которые роняют ручки мне под ноги. – Улыбка. Шире, чем раньше.

– Я Итан.