Ten Parmon – Запах ванильной жвачки (страница 1)

Ten Parmon

Запах ванильной жвачки

ПРОЛОГ

Вот что я помню о дне, когда умерла моя дочь: запах ванильной жвачки.

Медсестра жевала её, пока держала мою руку. Чавк. Чавк. Чавк. Метроном, отсчитывающий секунды до конца. А я лежала в луже собственной крови и

думала: почему ваниль? Почему не что-то другое? Почему мой мозг выбрал

запомнить именно это – а не лицо дочери, которую мне дали подержать на

четыре минуты, прежде чем забрали навсегда?

Четыре минуты. Вся её жизнь.

Её звали Элис. Двадцать восемь недель. Размером с баклажан – так писали в

приложении для беременных. Я удалила его той же ночью.

Врачи говорили – стресс. Отслойка плаценты. «Вы не виноваты».

Враньё.

Я знала, чей стресс. Чьи измены. Чьё лицо должна ненавидеть в три часа ночи, когда потолок давит на грудь.

Но это – другая часть истории. Та, где я расскажу про мужа, который любил меня

так красиво, что я не заметила, как это меня убивает. Про падение – такое

глубокое, что я забыла, как выглядит свет. Про женщину по имени Виктория, которая умирала от рака и научила меня жить.

Про город, который сломал меня.

И про то, как я сломала его в ответ.

Меня зовут Эми. Мне было девятнадцать, когда я приехала в Нью-Йорк с двумя

чемоданами и верой в то, что мечты сбываются.

Мне тридцать пять сейчас. Вера – умерла. Я – нет.

И это, оказывается, уже история.

Глава 1

«Некоторые люди входят в твою жизнь как благословение. Другие – как

урок. А некоторые – как пуля, которая застревает внутри навсегда». Ten Parmon

Хотите знать, как пахнет момент, когда твоя жизнь ломается пополам?

Кровью. Больничной хлоркой. И почему-то – ванилью, потому что медсестра, которая держала мою руку, пока я теряла ребёнка, жевала ванильную жвачку.

Но это – конец истории. А вы хотите услышать начало, да? Хотите знать, как

хорошая девочка из Айдахо оказалась в родильном отделении Нью-Йоркской

больницы, истекая кровью и надеждой одновременно?

Ладно.

Расскажу.

Только не говорите потом, что я не предупреждала.

Всё началось с запаха мусора.

Август. Нью-Йорк. Выход из Penn Station – и в лицо бьёт волна горячего воздуха, пропитанного гниющими отходами, человеческим потом и несбывшимися

мечтами миллионов идиотов, которые до меня приезжали сюда с глазами, полными звёзд.

Мне было девятнадцать. У меня было два чемодана, рюкзак с дыркой на дне и

грантовое письмо, которое я прижимала к груди, как гребаную библию.

Грантовое письмо. Пропуск в другую жизнь. Доказательство, что я – не просто

очередная неудачница из города, название которого половина американцев не

может найти на карте.

«Айдахо? Это где картошка, да?»

Да, сука. Где картошка. Где моя мать работает по двенадцать часов за копейки в

стоматологии, улыбаясь людям, у которых зубы стоят дороже нашей машины. Где

мой отец – призрак, появляющийся раз в год в виде открытки с оленями и

надписью «С Рождеством, дочка!», как будто этого достаточно. Как будто

восклицательный знак может заменить восемнадцать лет отсутствия.

Но я выбралась. Я стою здесь, в этом вонючем, прекрасном, ужасающем городе —

и я. Выбралась.

Помню, как думала: вот оно. Начало всего.

Какая же я была дура.

Общежитие Колумбийского университета воняло хлоркой и карри. Комната – два

на три метра. Койка. Стол. Окно с видом на кирпичную стену.

Я села на голый матрас и уставилась на эту стену.

Кирпичи. Рыжие, потрескавшиеся, уродливые. Вот тебе, Эми, окно в будущее. Вот

твой горизонт возможностей. Любуйся.

Соседки по этажу были именно такими, какими должны были быть.

Дженнифер – блондинка из Коннектикута с ногтями цвета «розовый оргазм» и

голосом, от которого хотелось воткнуть вилку себе в ухо. Патрисия – брюнетка из

Бостона, чья семья «обожает Кейп-Код летом», и да, она произносила это так, будто я должна была упасть в обморок от зависти. Мэдисон – рыжая из Верхнего

Ист-Сайда, для которой Колумбия была «семейной традицией».

Три девочки, которые никогда в жизни не задумывались о том, откуда берутся

деньги на учёбу. Для которых грант – это что-то, что получают бедные люди. Для