Ten Parmon – Запах ванильной жвачки (страница 10)
Всё возможное.
Я лежала на каталке, в крови, в поту, и единственное, о чём могла думать – Элис.
Моя девочка. Мой смысл.
Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Двадцать восемь недель – слишком рано. Но дети выживают, да? Выживают?
Операция. Общий наркоз. Темнота.
А потом – пробуждение.
И лицо медсестры – той самой, с ванильной жвачкой – которое сказало всё
раньше слов.
– Мне очень жаль.
Три слова.
Конец всего.
***
Элис родилась мёртвой.
Двадцать восемь недель. Маленькая, идеальная, с крошечными пальчиками, которые никогда не схватят мою руку. С глазами, которые никогда не откроются.
Мне дали её подержать. На несколько минут.
Она была тёплая. Или мне так казалось. Тёплая, мягкая, пахнущая – ничем.
Новорождённые должны пахнуть молоком и надеждой. Она пахла пустотой.
Я не плакала.
Не могла. Внутри было – ничего. Выжженная пустыня, на которой не было даже
слёз.
Просто сидела и держала своего мёртвого ребёнка, и медсестра с ванильной
жвачкой стояла рядом, потому что больше никого не было.
Итан приехал через два часа.
Два часа.
Его дочь умерла, а он приехал через два часа. Потому что «был на встрече» и «не
сразу увидел сообщения».
Стоял в дверях палаты – красивый, растерянный, совершенно чужой.
– Эми, я…
– Уходи.
– Что?
– Уходи. Сейчас.
– Эми, позволь мне…
– УХОДИ!!!
Крик – нечеловеческий, животный – вырвался из меня и заполнил всю палату.
Медсёстры прибежали. Кто-то вколол что-то. Темнота.
Когда проснулась – его не было.
И Элис тоже.
Забрали, пока я спала.
Вот что я помню о дне, когда моя жизнь сломалась пополам: Запах крови. Больничной хлорки. Ванильной жвачки.
И тишину.
Ту особенную тишину, которая наступает, когда внутри больше нечему звучать.
Когда сердце всё ещё бьётся, но только по привычке. Когда ты дышишь, но только
потому, что тело не знает, как остановиться.
Я вышла из той больницы другим человеком.
Нет, не так.
Я вышла из той больницы – никем. Пустой оболочкой, которая помнила, как
ходить, говорить, функционировать.
Но внутри – ничего.
Ничего.
Простила ли я его?
Да.
Потому что была сломана. Потому что не знала, как жить одна. Потому что он
стоял на коленях и плакал – впервые за всё время – и клялся, что изменится.
Вернулась в его квартиру. В его постель. В его жизнь.
На три месяца.
Пока не нашла следующую переписку.
С той же Джессикой.
Которая началась – через неделю после смерти Элис.
Вот тогда я ушла.
По-настоящему. Насовсем.
Собрала вещи – те же два чемодана, с которыми приехала в Нью-Йорк четыре
года назад – и вышла из двери, которую считала своим домом.
Он не пытался остановить.
Стоял в коридоре – в дорогом халате, с чашкой кофе – и смотрел, как я уходила.