Ten Parmon – Запах ванильной жвачки (страница 11)
– И что ты будешь делать? – спросил. – Куда пойдёшь?
Хороший вопрос.
У меня не было денег – всё было его. Не было друзей – он их всех отрезал. Не
было семьи – мама умерла год назад, сердце.
Не было ничего.
– Не твоё дело, – сказала.
И вышла.
В никуда.
В пустоту.
В то, что станет – самым тёмным периодом моей жизни.
Глава 3
Знаете, сколько стоит человеческое достоинство?
Семьсот пятьдесят долларов за ночь. Плюс чаевые, если клиент щедрый.
Но я забегаю вперёд.
Первые две недели после ухода от Итана я жила в мотеле на окраине Квинса.
Не в том смысле «жила», как живут нормальные люди – с планами, с будущим, с
причинами просыпаться по утрам. Я существовала. Лежала на продавленном матрасе, который пах чужим потом и отчаянием, смотрела в потолок с пятнами от протечек и
ждала.
Чего ждала?
Не знаю. Может, что умру. Может, что проснусь – и последние четыре года окажутся
кошмаром. Может, что Итан позвонит и скажет волшебные слова, которые всё исправят.
Он не позвонил.
Конечно, не позвонил. Зачем ему? У него была Джессика. И квартира с видом на Гудзон. И
жизнь, в которой я была – что? Временным неудобством. Ошибкой, которая исправилась
сама.
Деньги закончились на десятый день.
Двести тридцать долларов – всё, что удалось наскрести со дна совместного счёта, прежде чем он его заблокировал. Двести тридцать долларов – и мотель стоил сорок за
ночь.
Математика простая. Даже для девочки из Бойсе.
На одиннадцатый день я вышла на улицу и пошла искать работу.
Вот что никто не рассказывает о бедности: она воняет.
Буквально. Когда у тебя нет денег на прачечную, одежда начинает пахнуть. Когда нет
денег на нормальную еду, тело начинает пахнуть. Когда нет денег на достойное жильё, всё вокруг тебя – пахнет.
И люди это чувствуют.
Я ходила по кафе, ресторанам, магазинам – везде, где висели таблички «Требуются
сотрудники». Улыбалась. Говорила правильные слова. Показывала диплом
Колумбийского университета – который, кстати, так и не получила, потому что бросила на
последнем курсе, когда вышла замуж.
Бросила ради него. Потому что он сказал: «Зачем тебе диплом? Я позабочусь о тебе».
Ха.
Менеджеры смотрели на меня – на мою мятую одежду, на мои красные глаза, на что-то в
моём лице, что кричало «проблемы» – и качали головами.
«Мы вам перезвоним».
Никто не перезвонил.
На четырнадцатый день меня выселили из мотеля.
Стояла на парковке с двумя чемоданами – теми же, с которыми приехала в Нью-Йорк
пять лет назад – и думала: ну вот. Вот оно. Дно.
Оказалось – не дно. Дно было ещё глубже.
Первую ночь на улице провела в Центральном парке. На скамейке, обняв чемоданы, вздрагивая от каждого звука. Не спала – не могла. Каждый шорох казался угрозой.
Каждая тень – потенциальным насильником, убийцей, кем угодно.
К утру – окоченела до костей. Апрель в Нью-Йорке – это когда днём почти тепло, а
ночью можно замёрзнуть насмерть.
Я не замёрзла. К сожалению? К счастью? Уже не знаю.
На третий день бездомной жизни меня нашла Виктория.
Нет, не та Виктория. Другая. Тёмная сторона того же имени.
Сидела в «Макдоналдсе» – единственном месте, где можно было согреться бесплатно —
и пыталась растянуть один кофе на три часа. Выглядела, наверное, как привидение: грязные волосы, круги под глазами, одежда, которую не меняла четыре дня.
Она села напротив.
Женщина лет сорока пяти, идеально одетая, с лицом, которое выражало абсолютно
ничего. Холодные глаза. Красные губы. Запах дорогих духов, который резал мой нос
после дней без душа.
– Ты выглядишь ужасно, – сказала без предисловий.
– Спасибо. Я в курсе.