Ten Parmon – Пепел на белом шёлке (страница 2)

– Блэкдан, если тебе так не терпится поговорить, попробуй пообщаться с учебником, – ответила она, не повышая голоса. – Уверена, уровень интеллекта у вас совпадет. Хотя нет, я переоценила учебник.

Сзади послышался сухой смешок. Джонни качнулся вперед на стуле. Теперь его дыхание шевелило выбившиеся из-под платка волоски у неё на шее. Мэри замерла, боясь вдохнуть. От него пахло дождем и чем-то горьким, как жженая трава.

– Сарказм? – протянул он. – Остро, Руймеса. Очень остро. Но знаешь, в чем проблема? Ты здесь как иероглиф на стене в сортире. Красиво, непонятно и совершенно не к месту.

Он протянул руку и – Мэри это почувствовала кожей – едва коснулся кончиками пальцев края её платка. Легкое, почти невесомое движение, но для неё оно отозвалось ударом тока. Она резко обернулась, и их лица оказались в десяти сантиметрах друг от друга.

У Джонни были странные глаза. Смерзшийся лед с вкраплениями стали. И в этом льду она увидела не только насмешку, но и глубокую, застарелую усталость, которую не смог бы скрыть ни один слой пафоса.

– Не смей. Трогать. Мои. Вещи, – прошипела она. Глаза её горели темным, опасным огнем.

– А то что? – Джонни приподнял бровь. Его ухмылка стала шире, но пальцы, лежавшие на парте, нервно дрогнули. – Позовешь своего Бога? Или сестренку на старом корыте? Я видел, как она высаживала тебя. Выглядит так, будто вы обе ждете конца света и боитесь, что он опоздает.

– Мы хотя бы чего-то ждем, Джонни, – Мэри придвинулась ближе, игнорируя кричащий внутри инстинкт самосохранения. – А ты просто гниешь заживо в своей кожаной куртке, надеясь, что если будешь смеяться громче всех, никто не услышит, как у тебя внутри всё разваливается.

Улыбка Джонни не исчезла, она просто застыла, превратившись в безжизненную маску. В классе внезапно стало очень тихо. Мистер Харрис перестал говорить, поправляя очки.

– Мистер Блэкдан, мисс Умар, – голос учителя прозвучал как приговор. – Раз уж вы так увлечены друг другом, у меня для вас отличные новости. Администрация школы обеспокоена вашими успехами, Джонни. В частности, тем, что ты не можешь отличить Декларацию независимости от меню в «Бургер Кинге».

Джонни медленно откинулся на спинку стула, снова надевая маску безразличия. – И что? Я собираюсь стать рок-звездой, Харрис. Рок-звездам не нужны даты.

– Возможно. Но рок-звездам нужен диплом, чтобы не закончить жизнь на панели.

Поэтому, – Харрис постучал мелом по столу, – Руймеса, как лучшая ученица потока, будет твоим куратором до конца семестра. Пять часов в неделю. Внеклассные занятия. Проверка домашних работ.

По классу прошел гул. Джонни застыл. Мэри почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног.

– Вы шутите? – выдавила она. – Я не могу… у меня работа, у меня сестра…

– Это не просьба, Мэри. Это распоряжение директора, – Харрис посмотрел на Джонни. – Либо ты подтягиваешь историю под её надзором, либо футбольная команда прощается со своим лучшим защитником. Выбор за тобой.

Джонни медленно повернул голову к Мэри. В его взгляде сейчас не было ни грамма юмора. Только чистая, концентрированная ненависть, смешанная с чем-то, что Мэри побоялась бы назвать отчаянием.

– Ну что, «училка»? – выплюнул он, и голос его сорвался на хрип. – Поздравляю. Ты только что подписала себе смертный приговор. Пять часов в неделю со мной. Ты и месяца не продержишься. Ты сорвешь свой платок и убежишь из этого города, молясь, чтобы никогда больше не слышать моего имени.

Он резко встал, с грохотом опрокинув стул. Шум ударил по ушам, как выстрел. Не глядя на учителя, Джонни подхватил рюкзак и вышел из класса, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла.

Мэри осталась сидеть в тишине. Она смотрела на пустой стул перед собой, и ей казалось, что запах его парфюма – кожа, табак и дождь – теперь впитался в её одежду навсегда.

Снаружи туман окончательно поглотил город, стирая границы между мирами.

Глава 2

Сан-Франциско захлебывался в сумерках. Дождь утих, оставив после себя запах сырого асфальта, гниющих водорослей из залива и тяжелую, липкую прохладу. Мэри стояла на крыльце школы, кутаясь в тонкое пальто. Она ждала Самиру, но вместо старого «Гольфа» сестры к бордюру, взревев мотором, притерся черный маслкар – «Шевроле Нова» 70-го года, перекрашенный так часто, что краска напоминала запекшуюся кровь.

Окно медленно поползло вниз. Из салона ударила волна Linkin Park и запах дешевых вишневых сигарет.

– Прыгай, святоша. А то намокнешь, и твоя броня прилипнет к телу. Зрелище будет слишком радикальным даже для этого города, – Джонни Блэкдан лениво постукивал пальцами по рулю. Его лицо в неновом свете приборной панели казалось высеченным из камня, а глаза – двумя провалами в никуда.

– Я жду сестру, Блэкдан. И я скорее пойду пешком через Тендерлойн, чем сяду в этот гроб на колесах, – Мэри даже не повернула головы. Она смотрела на то, как туман пожирает фонари.

– Сестренка не приедет. Она позвонила в школу. У них в аптеке какой-то завал с поставками, просила передать, чтобы ты добралась сама. Харрис любезно предложил мою кандидатуру. Сказал: «Это ваш первый час совместных мучений». Так что либо ты садишься, либо я буду ехать за тобой со скоростью три мили в час и комментировать твою походку в мегафон.

Мэри стиснула зубы так, что заболели челюсти. Самира… Она всегда слишком верила в людей. Или просто слишком устала, чтобы видеть угрозу.

Мэри дернула ручку двери. Салон пах кожей, старым железом и самим Джонни – тем самым едким, мужским ароматом, который выбивал почву из-под ног. Она села на самый край сиденья, словно боялась заразиться его присутствием.

– Музыку потише, – бросила она. – У меня от этого скрежета мигрень.

– Это искусство, Мэри. Но для человека, который слушает только шум ветра в пустыне, это, конечно, сложно, – Джонни убавил звук, но не до конца. Машина рванула с места, вжимая её в кресло.

Они ехали по холмам, мимо викторианских домов, которые в тумане выглядели как призраки. Молчание в салоне было таким густым, что его хотелось раздвинуть руками.

Почему ты так меня ненавидишь? – внезапно спросила Мэри, глядя на его профиль. В свете пролетающих мимо витрин он казался младше и… беззащитнее? Нет, это была иллюзия.

Джонни коротко и зло рассмеялся. – Ненавижу? Слишком много чести, Руймеса. Ты просто… неудобная. Ты напоминаешь всем вокруг, что можно быть кем-то, у кого есть стержень. А в этом городе люди предпочитают кисель. Ты колешь глаза своей правильностью.

– А ты колешь всех своей злостью. Это такая защита, Джонни? Если ударишь первым, никто не заметит, что ты истекаешь кровью?

Машина вильнула. Джонни резко ударил по тормозам у обочины, где-то в районе Пресидио. Мэри едва не вписалась лбом в панель. Он развернулся к ней, его лицо было в сантиметрах от её лица. В полумраке его зрачки затопили радужку.

– Не лезь мне под кожу, – прошептал он, и его голос был похож на хруст битого стекла. – Ты думаешь, если ты нацепила платок, то видишь людей насквозь? Ты ничего не знаешь о боли. Ты живешь в своем стерильном мире молитв. А мой мир – это эта машина, этот туман и гребаная дислексия, из-за которой я не могу прочитать три строчки, не превратив их в кашу.

Он тяжело дышал. Мэри видела, как вздулась жилка у него на виске. Её рука непроизвольно дернулась, она почти коснулась его плеча, но вовремя остановилась. Пальцы замерли в воздухе, чувствуя жар, исходящий от его кожи.

– Я знаю, что такое терять всё в одну секунду, Джонни, – тихо сказала она. – Я видела, как горит машина моих родителей. Я знаю запах горелой резины и смерти лучше, чем ты думаешь. Так что не смей говорить мне про мой «стерильный мир».

Тишина взорвалась. Джонни смотрел на неё, и в его глазах лед начал трескаться. Он не извинился. Такие, как он, не извиняются. Он просто сорвал с шеи свои наушники и бросил их ей на колени.

– Слушай, – хрипло приказал он. – Просто слушай. Там нет слов, которые я не могу прочесть. Там только звук.

Мэри медленно надела тяжелые наушники. Грохот гитар сменился чем-то другим – тягучей, темной мелодией виолончели вперемешку с индустриальным шумом. Это было похоже на крик, запертый в железной бочке. Это была его душа.

Она закрыла глаза. В этот момент, в старой машине посреди туманного Сан-Франциско, между ними протянулась тонкая, как волос, нить. Нить из чистой, неразбавленной боли.

– Красиво, – прошептала она, не снимая наушников.

Это уродливо, – отозвался он, уже спокойнее. – Но это правда.

Он снова завел мотор. Они доехали до её дома в полном молчании. Когда она выходила, он не смотрел на неё.

– Завтра в библиотеке. В четыре, – бросил он, глядя на лобовое стекло. – И не опаздывай. Я не люблю ждать тех, кто собирается меня спасать.

Мэри вышла, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Она смотрела вслед уезжающим красным огням его «Шевроле», пока они не растворились в тумане.

В ту ночь ей впервые не снился огонь аварии. Ей снился запах вишни и табака. И это пугало её гораздо сильнее, чем смерть.

Джонни въехал в гараж, не глуша мотор. В замкнутом пространстве гул «Шевроле» стал невыносимым, он вибрировал в грудной клетке, заполняя пустоту под ребрами. Гараж пах бензином, старым маслом и сырой побелкой – запахи, которые годами служили ему анестезией.