Ten Parmon – Пепел на белом шёлке (страница 4)

Дождь снаружи затих, оставив после себя лишь тяжелую, серую вату, нависшую над Сан-Франциско. В библиотеке стало темнее. Лампы над столами гудели – низкий, раздражающий звук, похожий на роение мух.

Мэри собирала книги, стараясь не смотреть на Джонни, но его присутствие ощущалось как статическое электричество перед грозой. Воздух между ними все еще вибрировал от того недолгого прикосновения, от тепла, которое теперь казалось клеймом на её коже.

– Ты ведь не расскажешь никому? – Джонни все еще сидел, низко опустив голову. Капюшон скрывал его лицо, но голос выдавал его – он звучал надломленно, обнажая ту самую гниль, о которой она говорила. – Если кто-то узнает, что Блэкдан путает «b» и «d» и держится за ручку с монашкой, чтобы не расплакаться над параграфом… я превращу твою жизнь в ад, Мэри. Обещаю.

Мэри застегнула рюкзак. Металлический звук молнии прорезал тишину, как выстрел. Она выпрямилась и посмотрела на него – не сверху вниз, а прямо, в самую суть этого колючего, израненного зверя.

– Моя жизнь и так не курорт, Джонни. Твои угрозы пахнут дешевым блефом. – Она на мгновение замешкалась, глядя на его сцепленные пальцы. – И я не монашка. Я просто верю в то, что выше этого дерьма вокруг. Тебе бы тоже не помешало во что-то верить, кроме своего отражения в витринах.

Джонни вскинул голову. Саркастичная ухмылка вернулась на его губы, но она была кривой, как шрам.

– Я верю в бензин, Руймеса. В скорость и в то, что музыка должна орать так сильно, чтобы заглушить мысли. – Он поднялся, медленно, словно у него болело каждое сухожилие. – А ты… ты веришь в сказки. Но сказки не выживают в Ричмонде. Здесь либо ты ешь, либо тебя едят.

Он подошел ближе. Теперь она чувствовала запах его пота, смешанный с тем самым мятным ароматом и чем-то металлическим – так пахнет кровь, если прикусить губу от злости.

– Ты звал меня по имени, – тихо сказала она. – Там, минуту назад. Не «Мэри».

Не «смертница». Ты звал меня Руймеса.

Джонни замер. Его зрачки на мгновение расширились, поглощая свет ламп. Он выглядел так, будто она ударила его под дых.

– Ошибся, – бросил он, отводя взгляд. – Слишком сложное слово. Я же дислексик, забыла? У меня язык заплетается об твои корни.

Он резко развернулся и зашагал к выходу, но у самых дверей обернулся. Его фигура в дверном проеме казалась черным провалом на фоне пыльных стеллажей.

– И убери этот взгляд, Умар. Как будто ты нашла потерянного щенка. Я не щенок. Я волк, который попал в капкан, но если ты подойдешь слишком близко – я отгрызу себе лапу, а потом перегрызу тебе горло. Просто чтобы не чувствовать себя обязанным.

Дверь библиотеки захлопнулась с тяжелым вздохом.

Мэри осталась одна. Она медленно опустилась на край стола, чувствуя, как дрожат колени. Она коснулась своего платка – там, где его пальцы едва задели ткань. Ей казалось, что это место теперь выжжено кислотой.

Внутри неё боролись два чувства: ледяной страх перед этим парнем, в котором тьмы было больше, чем в туманных закоулках города, и странное, почти запретное желание снова увидеть тот момент, когда его лед трескается.

Она вышла на улицу. Возле ворот её ждала Самира. Сестра стояла у машины, скрестив руки на груди, её лицо было серым от усталости, а от одежды пахло лекарствами и безнадежностью.

– Долго ты, – Самира внимательно посмотрела на Мэри. – Ты вся какая-то… взвинченная. Что случилось? Этот Блэкдан что-то сделал?

Мэри посмотрела на свои руки. Они все еще помнили жар его ладони.

– Нет, Сами. Ничего он не сделал. Просто… история оказалась сложнее, чем я думала.

– История всегда сложная, – Самира открыла дверцу. – Особенно когда она еще не написана. Поехали домой. Надо совершить намаз. Нам обеим нужно немного тишины.

Мэри села в машину. Пока Самира выруливала со стоянки, Мэри смотрела в зеркало заднего вида. Там, в тени школьного здания, она заметила красный огонек сигареты. Джонни не уехал. Он стоял там, в тумане, один, прислонившись к своей окровавленно-черной машине, и смотрел им вслед.

Любовь в этом мире была приговором. И Мэри только что услышала первый удар судейского молот

***

Вечер в их маленькой квартире на окраине пах жареным луком и молитвенными ковриками. Мэри расстелила свой коврик в углу, но когда закрыла глаза, вместо священных слов перед ней возникли буквы, танцующие в учебнике Джонни.

Она вспомнила его рисунки. На полях тетради, которую он пытался спрятать, были не просто каракули. Там были острые, рваные линии – лица людей без глаз, мосты, уходящие в никуда, и странные, ломаные крылья.

«Ему не нужна история», – подумала Мэри, опускаясь на колени. – «Ему нужно, чтобы кто-то не побоялся его темноты».

Она склонилась в земном поклоне, и холодный пол обжег лоб. В ту минуту она молилась не только за родителей. Она молилась за волка, запертого в золотой клетке и грызущего собственные кости от одиночества.

Глава 4

В ту ночь туман Сан-Франциско решил окончательно стереть границы. Он заползал в щели старых оконных рам, принося с собой привкус соли и предчувствие беды. В квартире Умаров пахло шалфеем и застарелым горем, которое Самира безуспешно пыталась вытравить уборкой.

Мэри сидела на подоконнике, глядя вниз, на пустую улицу. Её четки замерли. В 2000-м году тишина была редким товаром, но здесь, на окраине Ричмонда, она казалась почти осязаемой.

Вдруг тишину распорол знакомый, утробный рык двигателя. Черная «Нова» вынырнула из белесой мути, как призрак. Джонни Блэкдан не просто припарковался – он бросил машину посреди дороги, даже не выключив фары. Два мертвенно-белых луча пробили мглу, упираясь в стену их дома.

Сердце Мэри пропустило удар, а затем забилось часто-часто, отдаваясь эхом в кончиках пальцев.

– Самира спит? – прошептала она самой себе, глядя, как долговязая фигура выбирается из салона.

Джонни был без куртки. В одной тонкой футболке, насквозь промокшей от мелкой измороси, он выглядел неприкаянно. Он не шел к двери, он просто стоял, задрав голову и всматриваясь в окна, словно искал в этом бетонном муравейнике единственный источник тепла.

Мэри накинула платок – небрежно, просто чтобы прикрыться – и выскользнула в коридор. Ступеньки лестницы скрипели под её весом, как кости старого скелета.

Когда она открыла тяжелую входную дверь, холодный воздух ударил ей в лицо, принося запах мокрой шерсти, табака и – внезапно – горького миндаля. Джонни стоял в трех шагах. Его трясло. Крупная дрожь сотрясала его плечи, а волосы липли ко лбу, делая его похожим на утопленника, который забыл, что ему полагается быть мертвым.

– Ты с ума сошел? – Мэри вышла на порог, обнимая себя за плечи. – Который час, Блэкдан? Моя сестра вызовет полицию, если увидит тебя здесь.

– Пусть вызывает, – его голос был хриплым, сорванным, будто он кричал последние три часа. – Мне плевать на полицию, Мэри. Мне плевать на всё.

Он шагнул ближе. Фары его машины подсвечивали его со спины, создавая вокруг него нимб из водяной пыли. Он выглядел как падший ангел, у которого отобрали даже право на гнев.

– Я не могу дышать, – выдохнул он, и это не было метафорой. Он действительно хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. – В том доме… там стены пахнут мертвечиной и дорогим мылом. Моя мать спросила, почему я провалил тест, и я… я просто не смог ей ответить. Буквы, Мэри. Они снова начали бегать.

Он протянул руку и вцепился в косяк двери прямо над её головой. Мэри оказалась зажата между дверью и его телом. От него исходил такой жар, что туман вокруг них начал таять.

– Почему ты приехал сюда? – спросила она, заставляя себя смотреть ему в глаза. Там, за ледяной сталью, она увидела чистый, неразбавленный ужас.

– Потому что ты – единственный человек, который не смотрит на меня как на мусор или как на трофей, – Джонни наклонился ниже. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли от слез, которые он никогда бы не признал. – Ты смотришь так, будто я… существую. На самом деле существую.

Он замолчал. В тишине было слышно, как капает вода с козырька подъезда. Мэри чувствовала его прерывистое дыхание на своих губах. Это было неправильно. Это было опасно. Каждый нерв в её теле кричал о том, что нужно закрыть дверь и запереться на все замки. Но её рука, словно живущая своей жизнью, поднялась и коснулась его мокрой щеки.

Кожа была обжигающей. Джонни замер, его глаза расширились. Он прижался к её ладони, как измученный жаждой к источнику.

– У тебя руки пахнут… домом, – повторил он свой бред из библиотеки. – Мэри, скажи мне, что я не сошел с ума. Скажи, что это не просто мой очередной трип.

– Ты не сошел с ума, Джонни, – шепнула она, чувствуя, как внутри неё что-то безвозвратно надламывается. – Ты просто живой. А быть живым – это больно.

В этот момент он не выдержал. Он не поцеловал её – нет, это было бы слишком просто. Он уткнулся лбом в её плечо, прямо в ткань её платка, и его пальцы судорожно сжали края её кофты. Это было признание в полной, абсолютной капитуляции.

– Я ненавижу тебя за это, – проглушил он ей в плечо. – За то, что ты заставляешь меня это чувствовать.

– Я тоже себя ненавижу, – ответила Мэри, закрывая глаза.

Сверху, в окне второго этажа, зажегся свет. Самира проснулась.

– Тебе надо уходить, – Мэри попыталась отстраниться, но Джонни держал её крепко, словно она была последним мостом над пропастью.