Ten Parmon – Пепел на белом шёлке (страница 3)

Он выключил зажигание. Тишина навалилась сверху, как бетонная плита. Джонни откинул голову на кожаный подголовник, который все еще хранил призрачный холод тумана.

– Черт бы тебя побрал, Мэри, – выдохнул он в пустоту салона.

Он закрыл глаза, но на сетчатке все еще стоял её силуэт: тонкая фигура в этом нелепом синем платке, который в свете уличных фонарей казался почти черным. Она была похожа на глубокую трещину в его идеально выстроенном, фальшивом мире. Все вокруг него были прозрачными – понятными, как заголовки в желтой прессе. Но она… она была текстом, который он не мог прочитать. И это бесило сильнее, чем буквы, танцующие на страницах учебника истории.

Джонни выбрался из машины. Ноги слегка подкашивались – то ли от усталости, то ли от адреналина, который всё никак не хотел утихать.

Дом Блэкданов в фешенебельном районе пах стерильностью, дорогим воском для паркета и отсутствием жизни. Родители, как всегда, были на очередном благотворительном приеме, «спасая мир», пока их собственный сын тонул в тишине огромных комнат.

Он поднялся в свою спальню, не включая свет. За окном огни Сан-Франциско мерцали сквозь туман, как огни тонущего корабля. Джонни швырнул куртку на пол. Из кармана выпал плеер. Тот самый, на котором она слушала его музыку.

Он поднял его, коснувшись пальцами амбушюр наушников. Ему показалось, что они всё ещё хранят тепло её кожи. Или это был запах? Легкий, едва уловимый аромат – не парфюм, а что-то чистое, напоминающее высушенную на солнце ткань и… мяту?

Дурак, – прошептал он сам себе, чувствуя, как внутри ворочается что-то темное и постыдное.

Он сел на кровать, сжимая плеер в руке так сильно, что пластик жалобно скрипнул. Ему было страшно. Не того, что она его «раскусит», нет. Он боялся того, как легко она это сделала всего парой фраз. Она увидела его гниль, его боль, его неспособность просто быть обычным.

Джонни вспомнил её взгляд в машине. В нем не было жалости – он бы её не вынес. В нем было признание. Она узнала в нем такого же калеку, как и она сама, только её шрамы были на виду, прикрытые шелком, а его – заперты в клетке из кожаных курток и издевательского смеха.

Он подошел к зеркалу и нажал на кнопку выключателя. Резкий свет ударил по глазам. Джонни уставился на свое отражение. Красивое лицо. Уверенное. Лицо парня, у которого есть всё.

– Ты сдохнешь, Блэкдан, – сказал он своему отражению, и его губы искривились в саркастичной ухмылке. – Ты позовешь её на помощь, а когда она протянет руку, ты её укусишь. Потому что по-другому ты не умеешь.

Он подошел к столу, где лежал закрытый учебник истории. На обложке красовалась дата – 2000 год. Миллениум. Новое начало. Для всех, кроме него. Буквы на обложке начали медленно плыть, меняться местами, издеваясь над ним. Джонни смахнул книгу со стола. Она с глухим стуком упала на ковер.

В голове снова и снова прокручивался её голос: «Моё солнце всегда со мной».

– Посмотрим, – прохрипел он, ложась на кровать прямо в одежде. – Посмотрим, сколько твоё солнце продержится в моем тумане.

Он закинул руки за голову, глядя в потолок. Сердце билось неровно, сбиваясь с ритма. В ту ночь он так и не уснул. Он слушал, как капли дождя бьют по стеклу, и каждая из них шептала её имя, которое он так боялся произнести вслух. Руймеса.

Глава 3

Школьная библиотека Ричмонд-Дистрикт была местом, где время умирало медленно и мучительно. Здесь пахло пыльными переплетами, старой олифой и жвачкой, прилепленной под дубовые столы еще в прошлом десятилетии. Воздух казался тяжелым, застывшим, как в склепе, где вместо тел покоились невостребованные знания.

Мэри пришла за десять минут до назначенного времени. Она выбрала самый дальний стол в углу, скрытый высокими стеллажами с зарубежной классикой. Положила перед собой учебник истории, тетрадь и две ручки. Её пальцы, холодные и бледные, нервно перебирали четки в кармане юбки.

Ровно в четыре часа тишину взорвал грохот тяжелых ботинок.

Джонни Блэкдан не шел – он ввалился в библиотеку, словно это был дешевый бар. На нем была черная толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и все те же наушники на шее. Он пах ветром с залива, жженой резиной и едва уловимым, дразнящим ароматом перечной мяты.

Он упал на стул напротив неё с такой силой, что ножки мебели жалобно скрипнули.

– Привет, мученица, – бросил он, не снимая капюшона. – Готова вбивать в мою голову даты великих поражений? Это иронично, учитывая, что моё величайшее поражение сидит прямо передо мной и носит синий шелк.

Мэри подняла взгляд. Под его глазами залегли тени – сизые, как предрассветное небо над Сан-Франциско. Он не спал. Это знание кольнуло её странным, почти болезненным удовлетворением.

– Садись ровно, Блэкдан, – Мэри пододвинула к нему раскрытый учебник. – Твои шутки пахнут нафталином. У нас параграф о Гражданской войне. И нет, это не о том, как ты вчера поспорил с барменом.

Джонни уставился на страницу. Буквы тут же пустились в свой привычный, издевательский пляс. Они изгибались, менялись местами, превращая текст в нечитаемую кашу. Он почувствовал, как к горлу подступает знакомый ком ярости и стыда. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

– Читай вслух, – приказала Мэри.

Обойдешься, – выплюнул он, глядя в окно, за которым туман снова начал облизывать стекла. – Я не нанимался в чтецы-декламаторы. Давай просто подпиши мне ведомость, что я был здесь, и я исчезну. Тебе же этого хочется, правда? Чтобы я просто испарился вместе с этим чертовым дождем?

– Мне хочется, чтобы ты перестал вести себя как трус, – тихо сказала она.

Джонни резко перевел взгляд на неё. В его глазах вспыхнуло что-то опасное. – Трус? Ты хоть понимаешь, кому это говоришь?

– Тому, кто боится бумажного листа больше, чем драки на парковке, – Мэри подалась вперед. В тишине библиотеки её голос казался неестественно громким. – Я видела твои тетради, Джонни. Ты не глупый. Ты просто заперт внутри своей головы, и тебе страшно признать, что тебе нужна помощь.

Он молчал. Тишина между ними была такой плотной, что слышно было, как в другом конце зала тикают старые часы. Джонни смотрел на её руки. Мэри заметила, что он заворожен тем, как она поправляет край манжета.

– Знаешь, – его голос вдруг стал низким, почти интимным, – когда ты злишься, твой платок начинает подрагивать в такт пульсу на шее. Это забавно. Единственное живое место в этом мертвом здании.

Он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его кожа была горячей, почти обжигающей по сравнению с её ледяными пальцами. Мэри вздрогнула, но не отдернула руку. Это было как шаг в бездну – страшно, необратимо и странно необходимо.

– У тебя руки пахнут мятой, – прошептала она, теряя нить спора.

– А у тебя – страхом, – отозвался он. – И немного… домом. Не знаю, почему. Я никогда не был в домах, где пахнет так спокойно.

Он сжал её пальцы. Не грубо, но властно. В этом жесте было больше отчаяния, чем в любом его крике. Джонни Блэкдан, король школы и гроза дорог, сейчас держался за руку девушки, которую презирал, как за спасательный круг.

– Читай, Джонни, – её голос дрогнул, но остался твердым. – Первая строчка. «Четырнадцать штатов…» Просто попробуй. Я не буду смеяться.

Он сглотнул. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он опустил взгляд на учебник, концентрируясь на первой букве так, будто это была мишень в прицеле.

Че-тыр-над-цать… – прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни.

Мэри не отпускала его руку. Она чувствовала, как его ладонь увлажняется от напряжения, как мелко дрожат его пальцы. Она видела, какую цену он платит за эти несколько слов.

– Хорошо, – шепнула она, когда он закончил предложение. – Дальше.

Он поднял на неё глаза. В этот момент в них не было льда. Там была голая, неприкрытая боль человека, который впервые позволил кому-то увидеть свою слабость.

– Зачем ты это делаешь, Руймеса? – спросил он, и в его устах её имя больше не звучало как оскорбление. – Зачем тебе спасать того, кто завтра снова толкнет тебя в коридоре, просто чтобы не потерять лицо перед придурками в куртках?

– Потому что я знаю, что за этой курткой кто-то есть, – ответила она, медленно забирая свою руку. Холод тут же вернулся, кусая кожу. – И потому что я не умею бросать людей на поле боя. Даже если это поле боя – учебник истории.

Джонни криво усмехнулся, возвращая свою маску сарказма, но в глазах осталось что-то надломленное.

– Ты странная, Мэри. Ты как этот город – снаружи туман и камни, а внутри… черт знает что. Но я это выясню. Клянусь, я доберусь до того, что ты там прячешь под этими слоями ткани.

Он снова уткнулся в книгу. До конца часа он прочитал еще три абзаца. Это был самый долгий час в его жизни. И самый честный.

Когда они выходили из библиотеки, туман в коридорах казался не таким густым. На пороге Джонни остановился, надевая наушники.

– Завтра в то же время? – спросил он, не глядя на неё.

– В то же время, Блэкдан. И принеси свои рисунки. Те, что ты прячешь в конце тетради.

Он замер, наполовину натянув капюшон. Обернулся, и на его лице промелькнула тень испуга, смешанного с восхищением.

– Ты слишком много видишь, Мэри. Это тебя погубит.

Или спасет, – ответила она и зашагала к выходу, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину.