Ten Parmon – Пепел на белом шёлке (страница 1)

Ten Parmon

Пепел на белом шёлке

В Ричмонде никогда не бывает по-настоящему светло. Здесь небо всегда цвета грязного асфальта, а воздух… воздух здесь можно жевать. Он густой, пропитанный гарью старых покрышек, дешевым мазутом из порта и чем-то еще – невидимым, но едким. Запахом несбывшихся надежд.

Джонни Блэкдан ненавидел этот запах. Но другого у него не было.

Он сидел на капоте своего старого байка, в тени облупившейся кирпичной стены школы. Его костяшки были разбиты в кровь – свежую, яркую, пахнущую солью и медью. Он прижал к ним холодную банку газировки, и эта резкая, дергающая БОЛЬ была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. Внутри него выла пустота, черная дыра, которую он пытался заткнуть скоростью, драками и злым, колючим сарказмом.

– Очередной трофей, Блэкдан? – раздался за спиной голос Миллера. – Или ты наконец-то решил подраться со стеной?

Джонни не обернулся. Он лишь прищурился, глядя на выход из школы. – Стены хотя бы молчат, Миллер. В отличие от тебя.

И тут двери распахнулись.

Она вышла не спеша. Мэри. Руймеса. Среди этого бетонного гетто, среди коротких юбок и кричащего макияжа, она казалась существом из другого измерения. Тонкая, прямая, как струна, готовая лопнуть. На ней был платок – безупречно белый, пугающе чистый на фоне этой серости. От неё не пахло этим городом. Когда она проходила мимо, ветер доносил до Джонни аромат сухой лаванды и… тишины. Настоящей, глубокой тишины, от которой у него начинали чесаться кулаки.

Её глаза всегда смотрели чуть выше крыш. Будто там, за этим смогом, она видела что-то, чего он был лишен по праву рождения.

«Она не отсюда, – подумал Джонни, и в груди неприятно кольнуло. – И она никогда не посмотрит вниз».

Мэри чувствовала его взгляд. Этот взгляд жег ей затылок, как тлеющая сигарета. Он пах опасностью, бензином и чем-то еще… отчаянием. Она крепче сжала лямку рюкзака, в котором лежал Коран. Каждый шаг мимо этой стены давался ей с трудом. Ей хотелось бежать, скрыться в стерильном покое мечети, но она заставляла себя идти ровно.

Она знала: за этой стеной сидит хаос. Человек, который не верит ни в Бога, ни в черта, ни в самого себя. Тот, кто может разрушить её мир одним прикосновением своих грязных рук.

– Эй, Умар! – выкрикнул Джонни ей в спину. Его голос был хриплым, надломленным. – Твой Бог знает, что ты ходишь по одной земле с таким дерьмом, как я? Или Он закрывает глаза, когда ты проходишь мимо?

Мэри остановилась. Всего на секунду. Пауза была такой длинной, что стало слышно, как капает вода из ржавой трубы неподалеку. Она не обернулась. Она просто закрыла глаза и прошептала то, что было её единственным щитом: «И Он с вами, где бы вы ни были…»

Джонни увидел, как дрогнули её плечи. Он хотел рассмеяться, выдать очередную гадость, но слова застряли в горле. В этот момент, среди запаха гари и соли, он вдруг понял: его война только начинается. И врагом в этой войне будет не Миллер, не полиция и даже не этот город.

Его врагом будет её свет.

Глава 1

Сан-Франциско пах паленым металлом, старой рыбой и бесконечной, въедливой сыростью. В октябре 2000-го туман был таким плотным, что казалось, его можно резать ножом – тяжелый, серый кисель, который лип к коже и превращал город в декорацию к фильму, финал которого забыли дописать.

Мэри поправила темно-синий платок, ощущая, как ткань сдавливает виски. Для мира она была Мэри, удобным сокращением, которое не царапает горло американцам. Для Бога и для памяти о родителях она оставалась Руймесой.

– Ты бледная, как смерть, – Самира переключила передачу, и старый «Гольф» протестующе лязгнул. – Если упадешь там в обморок, не надейся, что я приеду за тобой раньше шести. У меня смена в аптеке.

Самира пахла антисептиком и дешевым стиральным порошком. После аварии она перестала пользоваться духами. Сказала: «Зачем пахнуть цветами, когда внутри всё выжжено?».

– Я не упаду, Сами. Я просто пытаюсь понять, зачем нам этот переезд, – Мэри посмотрела в окно. Мимо проплывали граффити на кирпичных стенах, размытые туманом. – В Окленде было… привычно.

– В Окленде тебя едва не вышвырнули из школы за то, что ты «слишком умная для своей тряпки на голове», – Самира резко затормозила у ворот старшей школы Ричмонд-Дистрикт. – Здесь либералы. Здесь всем плевать. Иди. И не вздумай извиняться за то, что ты существуешь.

Мэри вышла из машины. Запах перемен ударил в нос сразу: смесь бензина, сладкой ваты из автомата и дорогого мужского парфюма – тяжелого, с нотками кожи и горького табака.

Коридоры школы были похожи на кишечник огромного, вечно голодного зверя. Стены, выкрашенные в тошнотворный бежевый, отражали гул сотен голосов. Мэри шла, глядя прямо перед собой. Она чувствовала эти взгляды – они кололи спину, как мелкие осколки стекла. Смех затихал, когда она проходила мимо, и возобновлялся за её спиной, уже более острый, с привкусом издевки.

– Осторожнее, парни, – раздался ленивый, тягучий голос. – Кажется, у нас тут экстренная доставка из Ирана. Или это ниндзя в депрессии?

Мэри остановилась. У шкафчика, развалившись с грацией сытого хищника, стоял Джонни Блэкдан.

Он был не просто красив. Он был опасен той красотой, от которой хочется спрятаться. Темные волосы, упавшие на лоб, глаза цвета грозового неба над заливом и эта кривая, надломленная ухмылка. Он пах тем самым парфюмом – кожей и табаком. Запах привилегий и безнаказанности. В его руках был плеер Sony Walkman, провод от которого змеился под воротник кожаной куртки.

– Меня зовут Руймеса, – сказала она, и её голос прозвучал удивительно ровно в этом океане шума. – А «ниндзя в депрессии» – это, видимо, твой лучший подкат? Я разочарована. Я слышала, в этой школе у парней есть мозги, а не только гель для волос.

Джонни медленно снял наушники. Музыка – что-то надрывное и тяжелое – на мгновение вырвалась наружу. Его взгляд прошелся по ней сверху вниз, задерживаясь на складках платка.

– Руй-ме-са… – он попробовал имя на вкус, словно перекатывал во рту горькую косточку. – Слишком много слогов для школы, где все привыкли к именам вроде «Бритни». Слушай, Мэри… Можно я буду звать тебя Мэри? Так проще будет писать на твоем надгробии, когда ты окончательно задохнешься в своем средневековом гардеробе.

Его друзья заржали. Одна из девчонок, блондинка с липким блеском на губах, демонстративно сморщила нос.

– Здесь воняет… благовониями? Или это просто запах страха? – Джонни сделал шаг вперед.

Он не коснулся её, но Мэри почувствовала жар, исходящий от его тела. Это было почти физическое давление. Он был выше, массивнее, он заполнял собой всё пространство, вытесняя кислород.

– Пахнет твоим невежеством, Блэкдан, – Мэри прижала рюкзак к груди. Пальцы под тканью мелко дрожали, но она не отвела глаз. – И поверь, это гораздо хуже любого ладана. Пропусти. У меня урок истории, и я не хочу опаздать из-за лекции по ксенофобии для начинающих.

Джонни не шелохнулся. Его глаза сузились. В них на долю секунды мелькнуло что-то странное – не злость, а какое-то извращенное любопытство, будто он впервые увидел существо, которое не падает ниц перед его величием.

– История, значит? – он наклонился к её уху. Тонкая полоска кожи между платком и воротником куртки отозвалась на его дыхание мурашками. – Хороший выбор. Я обожаю истории о разрушенных империях. И знаешь, что в них общее?

Они все думали, что их стены их защитят. Но стены всегда падают, Руймеса. Всегда.

Он отступил, давая ей пройти, и отвесил шутовской поклон.

Мэри прошла мимо, ощущая спиной его взгляд – тяжелый, как надвигающийся шторм. Она знала, что этот парень – не просто задира. Он был дырой в пространстве, черным солнцем, которое затягивало всё живое.

Зайдя в класс, она села на последнюю парту и прижала ледяные ладони к лицу. Под тканью платка сердце билось так, словно хотело проломить ребра.

«Родители погибли, чтобы я жила», – прошептала она самой себе. – «А этот мальчишка просто хочет, чтобы я исчезла. Посмотрим, кто из нас сдастся первым».

В дверях появился Джонни. Он вальяжно прошел к своей парте в самом центре, бросил рюкзак на пол и, не глядя на учителя, обернулся. Его глаза нашли Мэри в конце класса. Он медленно, одними губами, произнес: «Смертница». И улыбнулся так, что у неё внутри всё застыло.

В этот момент в Сан-Франциско начался дождь. Первый настоящий ливень сезона, который обещал смыть всё, кроме этой внезапной, ядовитой искры между ними.

Дождь снаружи превратился в сплошную стену, отсекающую школу от остального Сан-Франциско. В кабинете истории пахло пыльной бумагой, старым мелом и мокрой шерстью – этот запах исходил от свитеров учеников, создавая душную, почти интимную атмосферу.

Мистер Харрис что-то монотонно вещал о «плавильном котле» Америки, но в классе плавилось только одно – терпение Мэри. Она чувствовала затылком тяжелый, немигающий взгляд Джонни Блэкдана. Это было похоже на физическое прикосновение, от которого по лопаткам ползла липкая тревога.

– Эй, Мэри, – шепот Джонни прорезал тишину класса, как бритва. Он сидел прямо за ней, и звук его голоса заставил её вжать плечи. – Скажи честно, под этим синим куполом у тебя есть плеер? Или ты там слушаешь голоса предков?

Мэри не обернулась. Она продолжала записывать тезисы, хотя рука выводила ломаные, дрожащие линии.