Тайниковский – Стеклянная степь (страница 31)
— Это старший ходки. У них так принято.
— Я помню, я вам это сам объяснил в апреле, — не принял он. — Барон, я не про то. Я про то, что у вас в апреле было заведено отдельным листом описание примет, а с ноября его нет.
Я открыл реестр и посмотрел.
Лист был. До ноября — с приметами, с ростом, с бородой, с тем, что носит. С ноября — пусто.
— Виноват, — признал я. — С декабря у меня было не до того.
— Барон, я это записал в отчёт, — сообщил Марек Хольт. — Не как нарушение, как упущение. Вам ничего не будет, но вы должны знать, что я это записал.
— Спасибо, что сказали.
— Я обязан, — уточнил он. — Держатель имеет право знать, что о нём написано.
Он собрал бумаги и на пороге остановился.
— И ещё одно, уже не по службе.
— Слушаю вас, магистр.
— Мой отец зимует в сарае за болотом, — доложил Марек. — Мне об этом сообщили в декабре.
Я молчал.
— Барон, я не прошу его устраивать, — продолжил он. — Я прошу другого. Если он зимой сляжет, сообщите мне. Не ему — мне. Он не сообщит.
— Сообщу в тот же день.
— Благодарю вас, — отозвался Марек Хольт и вышел.
* * *
Двадцать первого марта Пим прибежал с обхода один.
Гуша не было, и это меня подкинуло со стула раньше, чем он открыл рот.
— Пим, а где Гуш остался?
— Там остался! — выпалил он. — Господин Тобиас, следы! Свежие!
— Дыши. Говори по порядку.
Он вдохнул, выдохнул и заговорил так, как я его два года учил: сперва что, потом где, потом когда.
— Обломы новые, шесть штук, — доложил Пим. — На тропе, ближе к пруду. Мелом не мечены, я вчера сам всё проверял. И следы на снегу, от камня к пруду, один человек, сапоги.
— Сапоги с подковкой?
— Без подковки, — уточнил он. — Я специально смотрел. Обычные сапоги, каблук ровный.
Значит, не Хольт.
* * *
По дороге к сосняку я успел передумать три вещи, и все три оказались неверными.
Первая: что это Хольт. Отпало сразу — сапоги без подковки, а он в других не ходит.
Вторая: что это кто-то из консорциума. Отпало на середине пути: складской двор стоит с той стороны ограды, от него до сосняка две версты кругом, и человеку с той стороны проще подойти к камню от болота, а не от пруда.
Третья: что это Фойт.
Вот эту я додумывал дольше всех и додумал уже у самой прогалины.
Фойт ходит в чунях — я это знаю с прошлой зимы. Фойт знает Урочище лучше меня. Фойт бывает тут дважды в месяц, привозит верёвки и остаётся ночевать в конюшне, когда поздно.
И Фойт единственный человек, у которого есть причина: право промысла, которого он два года добивается и которого я ему не даю.
Я додумал это и остановился посреди тропы.
Потом пошёл дальше, потому что додумать — не то же самое, что поверить.
* * *
Гуш ждал нас на тропе, шагах в двухстах от камня, и стоял он так, что я издалека понял: он ничего не трогал.
— Господин, я ничего не трогал.
— Правильно сделал, докладывай.
— Прошёл один, — доложил Гуш. — Ночью, до снегопада, потому что след припорошен на палец. От камня к пруду и обратно к камню.
— То есть он вышел и вернулся.
— Вышел и вернулся, — подтвердил он. — И вот тут смотрите.
Он подвёл меня к самому краю прогалинки.
На снегу, в трёх шагах от камня, был вытоптан круг.
Небольшой, шагов полутора в поперечнике. Утоптан плотно, многократно.
— Он тут стоял, — определил Гуш.
— И сколько он тут простоял?
— Долго простоял, — отозвался он. — Час, может, два. Он тут стоял и переступал, как стоят, когда мёрзнут и не уходят.
* * *
Я обошёл круг по краю, не заходя внутрь.
— Ксаверий, что скажешь?
— И что это значит?
Я посмотрел ещё раз.
Он был прав.
Следы шли от пруда — то есть со стороны усадьбы, — доходили до камня, топтались, возвращались к пруду.
Через камень человек не проходил.
Он приходил к нему смотреть.
— Гуш, а куда след уходит от пруда?
— Не знаю, — отозвался он. — На льду не держится. Он через пруд шёл.
— А на той стороне?
— На той стороне парк, — уточнил Гуш. — И там натоптано всеми: Пимом, мной, вами, Бернатом. Не разобрать.