Тайниковский – Стеклянная степь (страница 30)

— И что вы отвечали?

— Правду, — отозвался Хольт. — Что запрашивал. Что читал. Что искал, почему в моём служебном листе двенадцать камней, а на земле одиннадцать.

— И что вам ответили?

Старик посмотрел на свои руки.

— Мне ответили, что я прав и что это ошибка писца, — выговорил он. — Мне показали исправленный лист. В нём было одиннадцать.

* * *

Я поставил кружку.

— Вам показали исправленный лист.

— Исправленный, — подтвердил Йорген Хольт. — Барон, я тридцать лет держал это в голове и не рассказывал никому, включая сына. Мне дали лист, в котором двенадцатого камня не было. Тот же формат, та же рука, та же печать. И сказали: вот, смотрите, вам померещилось.

— А вы что на это?

— А я сказал спасибо и уехал, — отозвался он. — И с того дня ходил мерить одиннадцать камней и писать отчёты про одиннадцать.

— И так все тридцать лет?

— Все тридцать лет, — подтвердил Хольт. — Барон, я третьего разряда. Мне дали бумагу. Спорить с бумагой — это надо быть или дураком, или очень большим человеком, а я ни то, ни другое.

* * *

Кеша, лежавший на печи, впервые за вечер подал голос, и подал он его вслух — то есть в мою голову, но так, что я передал дословно.

— Ксаверий спрашивает: кто проводил проверку в семьдесят первом.

Хольт помолчал.

— Трое, — доложил он. — Двоих я не запомнил. Третий был молодой, лет двадцати пяти, писарь при них. Он не спрашивал, он записывал.

— А имя его вы знаете?

— Имени не называли, — отозвался Йорген Хольт. — Барон, это же служба. Там имён не называют, там называют должности.

Он подумал.

— Но он мне запомнился, — добавил он. — Потому что он единственный из троих на меня посмотрел, когда я уходил.

* * *

Между тем шла весна, и Урочище работало, и вот это оказалось самым трудным.

Не тревога. Тревогу я переносил сносно.

Трудным оказалось делать обычное, зная про камень за прудом.

Кисейницы высидели вторую кладку. Три из четырёх, и третий, поздний, вылупился на два дня позже прочих и был вдвое мельче, и я две недели считал, что он не выживет. Он выжил и к маю догнал остальных.

Копуны дали второй помёт, и Илмет, увидев их впервые, простоял у решётки сорок минут и потом спросил через Кешу, почему у них лапы вывернуты наружу.

Я объяснял час.

На следующий день он спросил, почему у мунликов светится только край шерсти, а не вся, и я объяснял ещё полтора часа, и в конце он записал что-то в свою тетрадь и показал мне.

Записал он это по-своему, справа налево, и я не понял ни знака.

— Ксаверий, что он написал?

«Свет по краю, потому что вещество на конце волоса. Внутри волоса его нет», — перевёл дракон. — Реннел, он записал за тобой правильно и своими словами. Это, если ты не заметил, редкое умение.

Пошлина пошла в середине марта.

Первым прошёл не Кайрак — старик с перебитым носом из третьего кочевья, тот самый, что спрашивал про монету.

Он привёл двенадцать человек и шесть телег с солью и на камень положил не монету.

Он положил медное кольцо.

Он говорит, что это кольцо его матери, — перевёл Кеша, и я по голосу понял, что дракон недоволен. — Реннел, это дорого. Это неприлично дорого за один проход.

— Ксаверий, скажи ему, что я не могу это принять.

Не говори ему этого.

— Почему не говорить?

Потому что ты сам сказал ему в феврале: важно не что кладут, а что кладут по своей воле, — напомнил Ксаверий Аргентум Третий. — Он тебя услышал буквально. И если ты сейчас откажешься, ты назовёшь его дураком.

Кольцо ушло в камень.

Восьмой прогрелся к вечеру того же дня — круг протаявшей земли пошёл от ладони до полутора шагов за шесть часов.

Я стоял и смотрел на это, и рядом стоял Пим и записывал время, и вот тогда я впервые за весну подумал, что мы, кажется, выкарабкались.

Двадцатого числа я так думал.

* * *

Тегиш ушёл домой в середине марта, с ходкой старика из третьего кочевья.

Прощание вышло коротким и неловким, потому что у них не прощаются: у них говорят, когда вернутся, и если не знают когда — не говорят ничего.

Он подошёл ко мне у камня, поставил на землю мешок и произнёс длинную фразу.

Он говорит, что сын останется, — перевёл Кеша. — И что он не будет спрашивать про сына в письмах, потому что письма читают чужие.

— Ксаверий, спроси: он хочет, чтобы я писал?

Тегиш ответил одним словом.

Нет,— отозвался дракон. —Он говорит: пиши, когда будет плохо. Хорошее он и так узнает.

Илмет стоял в трёх шагах и не подошёл ни разу.

Они не обнялись, не пожали рук и вообще, по-моему, не посмотрели друг на друга прямо ни разу за всё прощание. Отец сказал что-то, глядя мимо. Сын ответил, глядя в землю.

Потом Тегиш взвалил мешок и пошёл к камню, а Илмет развернулся и пошёл к дворам, и я честно говоря, растерялся.

— Ксаверий, у них что, так принято?

У них принято именно так, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. —И, Реннел, прежде чем ты решишь, что это холодно: мальчик вчера полночи чинил отцу сапог. Молча, при мне, при одной свече. Я смотрел и не мешал.

* * *

В феврале ко мне приехал Марек Хольт — впервые после апреля, и сделал это по службе.

Квартальная проверка реестра: держатель предъявляет книгу проходящих, смотритель сверяет с монетами и подписывает.

Он приехал утром, отработал четыре часа и не сказал ни одного лишнего слова.

Реестр за квартал: одиннадцать проходов, одиннадцать монет, всё сходится.

— Барон, у вас в графе «прозвание» девять раз «Кайрак».