Тайниковский – Стеклянная степь (страница 29)

За двадцать дней круг не изменился ни на ладонь.

Новых обломов не появилось.

* * *

Илария уехала на четвёртый день, как и обещала, и уехала тяжело.

Не по-плохому — просто она три дня работала так, будто уезжала навсегда: перебрала аптеку, переписала на отдельный лист дозировки для всех наших зверей, показала Пиму, как считать вылеты кисейницы, и заставила его посчитать при ней трижды.

На четвёртый день с утра она стояла у телеги и никак не могла закончить.

— Тобиас, я оставила вам лист по дозировкам.

— Видел, спасибо.

— Там внизу приписка про пеплогрива, — уточнила она. — Ему четвёртая зима на настиле. Он их не бесконечно переживёт.

— Я это помню, Илария.

— Помните, — согласилась она. — И всё равно прочтите.

Она поправила поводья, которых поправлять было не нужно.

— И вот ещё что, — добавила она, не глядя на меня. — Если тот человек придёт снова, вы мне напишете в тот же день. Не через неделю, когда всё выясните. В тот же день.

— Илария, вы скоро вернетесь.

— Верно, но это другое, — не приняла она. — Тобиас, я весь февраль ходила по соляной степи и ни разу не пожалела. Я не хочу узнавать про важное из вашего пересказа задним числом.

Она забралась на спину лошади и уже с нее посмотрела на меня.

— Так напишете или нет?

— Напишу в тот же день, — пообещал я.

* * *

Наблюдение мы поставили так, что я потом переносил эту схему на всё остальное.

Обход. Раз в сутки, на рассвете, вдвоём, по одному и тому же следу.

Запись. Отдельная тетрадь, только по сосняку. Дата, время выхода, время возвращения, погода, состояние снега у камня, новые обломы, чужие следы.

Метки. Дёготь и мел, сто девяносто четыре штуки, переписаны с указанием высоты и стороны.

Правило неприкосновенности. Ни одной ветки не ломать, ни одного следа не оставлять вне своей тропы, ничего не поднимать и не переносить.

Последнее правило Пим нарушил на четвёртый день, и нарушил из лучших побуждений.

Он подобрал у камня обломок сухой ветки, который лежал поперёк тропы, и убрал его в сторону, чтоб не спотыкаться.

И честно записал это в тетрадь.

— Пим, зачем ты его убрал?

— Мешал, — доложил он и тут же понял. — Господин Тобиас, я дурак.

— Ты не дурак, ты записал.

— Так я же испортил.

— Ты испортил и записал, — уточнил я. — Пим, испортить может каждый. А записать, что испортил, могут двое из десяти. Ты из двоих.

Он посмотрел на меня.

— Я всё равно дурак.

— Согласен, — не стал спорить я. — Но полезный.

* * *

Кричу я написал на третий день после возвращения и получил ответ через две недели.

Он был длиннее обычного, и это само по себе означало, что дело плохо.

Первое. По факту утраты журнала выдачи архивных дел за семидесятый год открыто отдельное производство.

Второе. Магистр Крич отстранён от участия в нём как лицо, ранее заявлявшее о наличии журнала, и потому заинтересованное.

Третье. Дело передано в производство Королевской портальной службы.

И ниже, тем же нажимом, что и в прошлый раз:

«Барон, за двадцать три года службы у меня изымали три дела. Первое — в семьдесят первом. Второе — прошлой осенью, ваше. Третье — сейчас».

Про первое он не написал ни слова, и я понял, что не напишет.

* * *

Реннел, ты видишь закономерность?— осведомился Кеша, прочитав через моё плечо.

— Вижу. Все три дела касаются перекрёстка.

Все три дела касаются Хольта, — уточнил дракон. — Семьдесят первый — это через год после того, как он изъял приложения. Прошлая осень — твоё заявление о находке. Сейчас — утрата журнала, в котором его подпись.

— Ксаверий, а что было в семьдесят первом?

Не знаю. Но у нас есть человек, который знает.

Я поставил лампу в тот же вечер.

* * *

Йорген Хольт пришёл на пятую ночь.

Он постарел за зиму сильнее, чем за предыдущие два года: шёл медленнее, и Мавра, увидев его, молча пододвинула табурет ближе к печи, чего раньше не делала.

Я показал ему письмо Крича.

Он читал долго, шевеля губами, и на третьем пункте остановился.

— Семьдесят первый, — выговорил он.

— Вы знаете, что это было?

— Знаю, — подтвердил Йорген Хольт. — Это было моё дело.

* * *

Он рассказывал минут сорок.

В семьдесят первом году, через десять месяцев после того, как он изъял приложения, в службе началась проверка.

Не по приложениям — их пропажу тогда никто не заметил.

Проверяли другое: почему смотритель третьего разряда Хольт по собственному почину запрашивал архивные дела, к которым по должности доступа не имеет.

— Меня вызвали в столицу, — доложил он. — Продержали четыре дня. Спрашивали трое.