Тайниковский – Стеклянная степь (страница 26)
— Какое четвёртое? — отозвалась она из кухни.
— Которое без подписи.
Мавра появилась в дверях, вытирая руки.
— Не было четвёртого, — определила она. — Было три. От Дербена, от той женщины и от Крича. Я их сама складывала на стол.
— А это тогда что такое?
Она подошла, взяла лист, прочла и очень аккуратно положила обратно.
— Этого не было, — повторила Мавра.
* * *
— Мавра, когда пришло последнее из трёх?
— Кричево, — отозвалась она. — Двенадцатого февраля, с возчиком.
— А после двенадцатого в кабинет кто заходил?
Мавра подумала.
— Я, — доложила она. — Каждый день топила. Пимка два раза, брал бумагу. Бернат один раз, смотрел раму.
— И больше никто?
— И больше никто, — подтвердила она. — Мальчик мой, кабинет запирался. Ключ у меня на шее висел все сорок суток.
Я посмотрел на неё.
Она стояла в дверях, семидесятичетырёхлетняя, в переднике, и на шее у неё действительно была тесьма с ключом, которую она с осени не снимала.
— Мавра, я тебя ни в чём не подозреваю.
— Знаю, что не подозреваешь, — не приняла она. — Я сама себя сейчас подозреваю. Потому что если ключ был у меня и в кабинет никто не входил, то откуда бумага?
* * *
Мы обыскали кабинет вчетвером.
Ничего.
Ни следов на подоконнике, ни сдвинутых половиц, ни щели в раме — Бернат раму смотрел в январе и как раз тогда законопатил, о чём была запись в хозяйственном журнале Пима, потому что Пим записывал теперь всё.
К полуночи Илария, сидевшая в углу и не участвовавшая в поисках, подала голос.
— Тобиас, вы ищете не то.
— А что надо искать?
— Не как оно попало в комнату, — уточнила она. — А зачем его написали.
Она подошла к столу и развернула лист.
— Смотрите. Это не угроза. Это не требование. Тут даже не сказано, где второй вход. Тут сказано ровно одно: что вы чего-то не знаете.
— И что это значит?
— Чтобы вы начали поиски, разве это непонятно? — отозвалась Илария тен Овеск.
* * *
— Ксаверий, ты понимаешь, кто это написал?
— Почему ты так решил?
— Значит, писал служащий.
* * *
Пока искали, случилось то, чего я не ожидал: Урочище за сорок суток не развалилось.
Более того, оно работало лучше, чем при мне.
Я это понял, когда сел разбирать журналы.
Кормовой журнал вёлся ежедневно, без пропусков, с подписью в третьей графе. Из сорока одной записи в тридцати восьми стояло «Пим», а в двух — «Бернат», второй почерк был корявый, потому что Бернат писал печатными и медленно.
Расход кормов сошёлся с остатком с погрешностью в полпуда на сорок суток. Это лучше, чем у меня.
Воскресные посещения зимой не проводили, но в феврале Пим по собственному почину пустил школьного учителя Аммеля с учениками — бесплатно, потому что «денег брать без вас я не стал, а не пустить было глупо».
И приписка ниже: «Магистр Аммель спрашивал про улитку. Я сказал: не знаю. Он сказал: правильный ответ».
* * *
— Пим, подойди на минуту.
— Чего вам, господин Тобиас?
— Ты за сорок суток ни разу не ошибся в расходе, — доложил я, не поднимая головы от книги.
Он замер в дверях.
— А это плохо или хорошо?
— Это попросту невозможно, — уточнил я. — Пим, я веду эту книгу полтора года и ошибаюсь раз в две недели. Ты ошибок не сделал ни одной. Как?
Он потоптался.
— Я два раза считал, — признался он наконец. — Вечером считаю и записываю. А утром считаю снова, до того как посмотрю, что записал.
— И если не сходится?
— Если не сходится, считаю третий раз, — доложил Пим. — И записываю то, что вышло дважды из трёх.
Я отложил перо.
— Кто тебя этому научил?
— Никто, — отозвался он. — Я сам придумал, потому что боялся.
* * *
Первые десять дней я искал неправильно и потратил их зря, и это стоит описать, потому что зря потраченное время — тоже часть работы.
Первый день. Обошёл ограду по всему периметру. Полторы версты, пять калиток, ни одного пролома. Полдня.