Тайниковский – Стеклянная степь (страница 25)
* * *
Восьмой камень мы прошли на девятый день, к ночи.
Я вышел первым — так решили, потому что если бы за эти сорок суток что-то случилось на нашей стороне, лучше было бы, чтобы это встретил я.
Ничего не случилось.
Прогалина. Снег. Кольцо камней, из которых горел один — второй, тот, что живой сорок лет, — а восьмой был холодный настолько, что от него уже не шло совсем ничего.
И на прогалине сидел Пим.
В тулупе, на перевёрнутом ведре, с журналом на коленях, и по слою снега на плечах было видно, что он сидит тут не десять минут.
— Пим, ты чего тут делаешь среди ночи?
— Дежурю, — доложил он, вставая. — Сорок первые сутки, господин Тобиас.
* * *
Дежурил он, как выяснилось, с тридцать восьмых.
Не потому, что я велел — я этого не делал. Он сам посчитал сроки, прибавил три дня на непогоду и с тридцать восьмых садился у камня на закате и сидел до полуночи, потому что «если бы вы вышли и никого не было, вы бы пошли к дому по темноте и через пруд».
— Пим, через пруд я бы не пошёл.
— В прошлом году пошли, — не согласился он.
Тут крыть было нечем.
* * *
Обратная дорога заняла восемь дней, и восемь дней в мороз с грузом — это не то же самое, что восемь дней налегке.
Про то, как мы шли, скажу коротко.
Мело четверо суток из восьми. На третий день Гуш шёл впереди и протаптывал, и мы трое шли за ним след в след, и он это делал двенадцать часов подряд и не сменялся, потому что менять было некем: я на его шаге не выгребал, Илария тем более.
На пятый день у нас кончилось масло для фонарей. Не по расчёту — расчёт был верный. Просто в мешке подтекло, и мы обнаружили это на привале.
Остаток вечеров шли и сидели в темноте, при одном фонаре, который зажигали на четверть часа, чтобы поесть.
На шестой Илмет заболел.
Не сильно — простыл, дал жар к вечеру. Но у нас в шести днях от жилья заболел тринадцатилетний, которого я взял под расписку у отца три недели назад.
Илария сбила ему жар за ночь.
Она сидела с ним до трёх, потом разбудила меня и легла сама, и это была единственная ночь за всю поездку, когда мы менялись у больного, как меняются в больнице.
— Илария, вы сказали, что он не тяжёлый.
— Он и правда не тяжёлый.
— Тогда зачем менялись?
— Затем, что мне так спокойнее, — не приняла она вопроса. — Тобиас, я не всё делаю по медицинской надобности. Иногда я делаю по своей.
* * *
Дома нас ждали три новости, и первая была хорошая.
Кисейницы дали вторую кладку.
Это была новость, которую Пим держал сорок один день и о которой не написал мне ни строчки, потому что писать было некуда.
Четыре яйца, отложены в конце января, что на два месяца раньше прошлогоднего срока и, по всей вероятности, означало, что птице наконец хватает корма.
Пим показывал журнал, дрожа от гордости и от холода одновременно.
— Я в гнездо не лез. Ни разу. Даже когда она слетала.
— Я знаю, что не лез.
— Откуда вы знаете?
— Из записей, — отозвался я, листая. — Ты пишешь наблюдения с шести шагов. Если бы ты подошёл ближе, у тебя появились бы подробности, которых с шести шагов не видно. Их нет.
Пим покраснел.
Вторая новость была никакая: копуны дали второй помёт, все живы, и это означало, что к осеннему счёту у нас будет вид, только считать теперь некому и незачем, потому что грамоты нет.
А третья ждала меня на столе в кабинете.
* * *
Писем было четыре.
Первое — от Дербена. Он спрашивал, будет ли весенняя поставка, потому что дом Виттеринга в Кальтене прислал ему запрос на панцирную пластину и он не знает, что отвечать. Письмо было от третьего февраля.
Второе — от Иветты Марвейн. Уведомление: строительство складского двора начато, постоялый двор заложен, первый взнос по договору — сто двадцать золотых — внесён в контору Кернель на моё имя двенадцатого января.
Сто двадцать золотых. Пока я ходил по соляной степи.
Третье — от магистра Крича. Три пункта, как всегда.
Первое: настоящим сообщается, что производство по факту изъятия приложений из архивного дела завершено.
Второе: установить лицо, изъявшее приложения, не представилось возможным по причине утраты журнала выдачи дел за семидесятый год.
Третье: приостановление в отношении старшего камня Реннельского перекрёстка сохраняется до особого распоряжения.
И ниже, без нумерации: «Барон, журнал выдачи за семидесятый год был на месте в июне. Я держал его в руках».
* * *
Четвёртое письмо было без подписи.
Я это понял не сразу — сначала перевернул лист, поискал на обороте, потом посмотрел на просвет, как дурак.
Оно было в одну строку, писанное хорошим канцелярским почерком:
«Держателю следует знать, что переход, за который он отвечает, имеет два входа».
Я сидел с этой строкой минут десять.
Потом позвал Кешу.
* * *
Конверта не было. Лист лежал сложенным, без печати, без адреса.
— Мавра! — окликнул я через дверь. — Кто принёс четвёртое письмо?