Тайниковский – Стеклянная степь (страница 22)

Сидели в самом большом шатре, в два круга: старшие внутри, их люди снаружи вдоль стен.

Я сидел не в круге. Я сидел сбоку, там, где у них сажают того, кто говорит, но не решает.

Кеша сидел у меня на колене, потому что с земли ему было не видно, и это, как выяснилось, произвело на приезжих впечатление куда более сильное, чем всё, что я потом говорил.

* * *

Говорил я двадцать минут и, кажется, всё сделал неправильно.

Я начал с цикла — с червя, с цисты, с того, как оно ходит по кругу. Через пять минут я по лицам понял, что меня не слушают.

Не потому, что не верили. Потому, что это было не про них.

Тогда я остановился на середине фразы.

— Ксаверий, я неправильно начал.

Неправильно.

— А как надо начинать?

Реннел, я не знаю, как надо, — отозвался дракон. — Я сто десять лет прожил среди четверых человек. Я умею считать деньги и злить людей.

Я посидел секунд десять.

Потом попросил принести шапку.

* * *

Шапку принёс Гуш — свою, ту самую, в которой на рассвете принёс мне трёх червей.

Я вынул червя — я держал двоих живыми в банке с рапой, потому что собирался везти домой, — и положил его на кошму посреди круга.

Он пополз.

Медленно, слепо, никуда не торопясь.

В шатре стало очень тихо. Старший из третьего кочевья — сухой старик с перебитым носом — подобрал ноги.

Я взял нож и вскрыл червя вдоль.

Потом сел на пятки и стал ждать.

Первым подошёл тот самый старик с перебитым носом. Он присел, посмотрел на разрез, потом поднял глаза на меня и что-то спросил.

Он спрашивает, что это белое,— перевёл Кеша.

— Скажи: это то, что убивает их скот.

— И скажи, что оно попадает в червя из павшего, а в верблюда — из соли, — договорил я. — И больше пока ничего не говори.

* * *

Дальше говорили они, часа полтора, и я почти в этом не участвовал.

Сначала спорили о том, правда ли это. Потом перестали спорить и начали считать: сколько телег, сколько дней, кто повезёт, где взять людей зимой.

Потом дошли до главного, и вот тут Кеша начал переводить быстро, потому что важно было каждое слово.

Они спрашивают, кто оплатит дорогу за солью, — доложил он. —Дальний разлив в двух днях. Это по три телеги и по четыре человека от кочевья, раз в месяц. Кто-то должен возить, а зимой люди нужны на месте.

— Ксаверий, а как это делалось сто лет?

Возили сообща. По очереди, кочевье за кочевьем.

— Так пусть возят сообща.

Реннел, они и предлагают возить сообща, — уточнил дракон. —Спорят они не про это. Спорят про то, что у Кайрака пало двадцать семь голов и он не может выставить телеги в свою очередь. А если очередь пропускают, то её надо кому-то закрыть.

Я сидел и слушал спор шести человек о том, кто будет возить соль за разорившегося соседа.

Мне это было до отвращения знакомо.

* * *

— Ксаверий. Переведи им, что за очередь Кайрака заплачу я.

Дракон повернул башку.

Чем?

— Пошлиной, — отозвался я. — Скажи: три ходки через мой камень без пошлины и без доли. Любому кочевью, которое возьмёт на себя очередь Кайрака. Каждому по одной.

Реннел, три ходки — это шестьдесят с лишним золотых.

— Я прекрасно это знаю.

Дракон тяжело вздохнул у меня в голове.

— Ксаверий, переведи, — потребовал я.

Он перевёл.

В шатре стало тихо во второй раз за вечер.

* * *

Потом старик с перебитым носом заговорил, и говорил он долго, и Кеша слушал, не переводя, до самого конца.

Он говорит следующее, — доложил дракон наконец. — Он говорит, что через камень его кочевье не ходило сорок лет и что он думал, что не пойдёт уже никогда. Он говорит, что помнит камень мальчиком.

— И что он на это спрашивает?

И он спрашивает, правда ли, что за проход берут одну монету.

— Правда, одну с человека.

Он спрашивает, любую ли монету.

Я не сразу понял вопрос.

— Ксаверий, что он имеет в виду?

Он имеет в виду, что у него нет ваших денег, — пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — И что у них монеты чеканили в позапрошлом веке и с тех пор не чеканят, а те, что есть, разошлись по семьям и лежат в приданом.

Я подумал.

— Скажи: любую, — распорядился я. — Хоть камешек. Важно не что кладут, а что кладут по своей воле.

Кеша перевёл.

И вот тут старик посмотрел на меня совершенно иначе, и я понял, что сказал что-то важное, но не понял что.

* * *

Решение приняли к полуночи.

Оно было записано — точнее, не записано, а проговорено вслух каждым из пятерых, по очереди, и это у них имеет силу большую, чем бумага.