Тайниковский – Наследство с когтями (страница 38)
— То есть триста тридцать золотых просто исчезнут.
* * *
Пятьдесят семь золотых разошлись очень быстро.
Верёвка вощёная, три толщины. Купил у Фойта. Да, у Фойта. Он привёз сам, на второй день после того, как узнал, что мы идём на тропу. Приехал, выгрузил четыре мотка, сетку и полдюжины намордников кожаных, разных размеров.
Я разглядывал мотки.
— Сколько вы за всё это хотите?
— Двенадцать золотых, — отозвался Фойт, не слезая с розвальней.
— Это же вдвое ниже цены.
— Это ровно по цене, — не согласился он и спрыгнул на землю. — Барон, я снаряжение сам плету, у меня себестоимость — верёвка да воск. Двенадцать за всё, и я вам ещё покажу, как сетку кидать, потому что вы её кинете и запутаетесь, я по вашим рукам вижу.
Он показывал два часа. Показывал хорошо: без снисходительности, повторяя по десять раз, поправляя постановку ног.
— Фойт, вы почему всё это делаете?
— А я и сам не понимаю, — отозвался он, сматывая сетку. — Вы у меня право промысла отобрали и ограду строите, а я к вам с верёвками. Так?
— Всё так.
Фойт затянул узел.
— Барон, мне пятьдесят пять лет, — начал он, затягивая узел, и я двадцать два года хожу по болоту и знаю про этих мунликов больше, чем кто-либо на свете. И ни одна живая душа за двадцать два года меня про них не спросила. Ни один. А вы спросили. И потом отказались от пары, потому что их пять, — он поднял на меня глаза. — Я вам этого, барон, не забуду. Не в смысле «спасибо». В смысле — я запомнил.
— А как же право промысла?
— А право промысла я себе как-нибудь выторгую, — отозвался Фойт и полез обратно в розвальни. — Я упрямый. Вы, впрочем, тоже, так что мы с вами ещё погрызёмся.
Провизия на двенадцать дней. Восемь золотых. Мавра собирала лично и сунула сверх списка два круга колбасы, которых в описи не было и о происхождении которых я решил не спрашивать.
Клетки-переноски, четыре штуки. Заказал у вельненского бондаря по своим чертежам: реечные, с двойной дверцей и глухим дном. Четырнадцать золотых, и это было дорого, но я не жалел, потому что видел, как звери гибнут в плохих переносках.
Фонари, масло, огниво, топор, лопата, две лежанки, аптека Иларии. Одиннадцать.
Резерв. Двенадцать золотых, зашитых в подкладку, — на непредвиденное.
Осталось ноль.
* * *
Про то, кто идёт, скандалили три вечера.
Пим кричал. Потом не кричал, а молчал, что было хуже. Потом принёс свою тетрадку и положил передо мной на стол, открытую.
Там было записано: наблюдения за кисейницей, восемнадцать дней подряд, с весом, аппетитом и временем полёта. Аккуратно. С исправлениями, зачёркнутыми одной линией, как я его учил.
— Я не за так прошусь, я умею, — выговорил Пим и положил передо мной раскрытую тетрадку.
— Я знаю, что умеешь.
— Тогда почему не берёте? — не понял он.
Я отодвинул тетрадку.
— Потому что если я тебя возьму, — то дом останется на Мавре и Гуше. Мавре семьдесят три. Гуш один на девять видов и полверсты недостроенной ограды. А ещё через одиннадцать дней приезжает аудитор, и его надо будет водить по дворам и отвечать на вопросы. Кто ему покажет журнал наблюдений?
Пим замер.
— Журнал у нас мой, — выговорил он медленно.
— Журнал твой. И вести его в мою отлучку будешь ты один, и показывать аудитору — тоже ты, потому что меня тут не будет, а Гуш с ним говорить не станет.
— Так он же королевский аудитор, — засомневался Пим.
— И что с того, что королевский?
— Так я же конюх, — выговорил он.
— Ты наблюдатель.
Я постучал по развороту.
— Так и написано, третьей графой, твоей рукой.
Он ушёл, унеся тетрадку и, кажется, стремительно взрослея по дороге.
Гуш остался тоже, и с ним обсуждать было нечего. Он выслушал и коротко кивнул.
— Правильно решили, тут нельзя без меня, — отозвался Гуш.
Бернат про экспедицию узнал последним и отреагировал единственным вопросом.
— Барон, а ограду кто ставит, пока вас нет?
— Ставить будете вы с Гушем.
— Гуш при зверье, — не принял он. — Барон, у него девять видов и полверсты дыры. Он ко мне выйдет через день на два часа, и то если у него никто не занеможет.
— Значит, вы один.
— Значит, один, — согласился Бернат и почесал в затылке. — Барон, я один в день кладу шесть столбов. Не знаю, сколько вас тут не будет, но за эту цифру ручаюсь, - добавил собеседник и я кивнул.
— Договорились, - произнес я и протянул ему руку.
Мы обменялись крепким рукопожатием и на этом к вопросу про тропу больше не возвращались.
Илария заявила, что идёт, тоном, не подразумевающим обсуждения.
— Я вам там понадоблюсь, — объявила она, не отрываясь от сумки. — У вас будет отлов живьём, транспортировка и, вероятно, травмы. Вы один этого не сделаете, а если сделаете, то с падежом.
— Илария, это чужой мир.
— Я об этом прекрасно осведомлена, — отозвалась она, затягивая ремень на сумке. — Тобиас, скажите честно: если бы я была мужчиной, вы бы это сейчас обсуждали?
Я подумал.
— Нет, не обсуждал бы.
— Вот и не обсуждайте, — заключила она и закинула сумку на плечо.
Кеша шёл потому, что без него мы бы не нашли даже камень.
* * *
Разжигали в четверг, перед рассветом.
Мешок я нёс сам, так как больше это делать было некому.
Вокруг восьмого камня собрались все. Мавра пришла, хотя ей до прогалины полверсты, и всю дорогу ворчала про ноги. Гуш стоял с фонарём. Пим — с тетрадкой.
Кеша сидел на камне.