Тайниковский – Наследство с когтями (страница 39)

Он теперь всюду сидел на чём-нибудь — на камне, на пне, на подоконнике, на перевёрнутом ведре, — потому что с земли ему было плохо видно людей, и он этого страшно не любил, хотя ни кому в этом не признавался.

Выкладывай, — распорядился он с камня. — По одному. Не сваливай кучей.

— Почему именно по одному?

Потому что куча — это вес. А по одному — это счёт.

Я стал выкладывать.

Подсвечник. Цепь. Вторая цепь. Третья, порванная. Пряжка. Протез. Потом монеты. По одной, и на это ушло минут пять, и всё это время стояла полная тишина, только Пим скрипел карандашом.

Камень был холодный.

Я выложил последнюю монету и отступил.

Ничего не произошло.

Я отступил от камня.

— Ксаверий, ничего не происходит.

Погоди.

— Сколько нам ждать?

Понятия не имею,— признался дракон. —Я это делаю первый раз в жизни, Реннел. Как и все, кто это делал.

Мы стояли.

Прошло, наверное, минуты две. Мавра начала мёрзнуть и притопывать. Пим шёпотом спросил у Гуша, чего они ждут, и Гуш шёпотом велел ему молчать.

А потом золото исчезло.

Не растворилось, не вспыхнуло, не провалилось. Оно просто перестало быть на камне.

И он, вдруг, начал нагреваться.

Сначала чуть, потом ровно, потом стал горячим и мне даже пришлось убрать свою ладонь, которая до этого все время была на камне.

А затем началось...

* * *

Мавра охнула и перекрестилась.

— Ох ты господи, — выговорила она.

— Ух ты, как оно пошло! — выдохнул Пим.

Гуш не проронил ни слова, только перехватил фонарь в другую руку.

Илария подошла к ряби, которая возникла, казалось бы из неоткуда, и очень осторожно, поднесла к ней раскрытую ладонь. Я успел лишь подумать, что нужно ее остановить, но не сделал этого, потому что сам поступил бы точно также.

— Оно тёплое, — определила она, не отнимая ладони. — Тобиас, оттуда идёт тёплый воздух. Значит, там теплее, чем здесь.

Там всегда теплее,— подтвердил Кеша, который "проецировал" свои мысли теперь на нас двоих. — И там нет солнца. Запомните оба сразу, чтобы потом не паниковать: там нет солнца, но есть свет. Ровный, со всего неба, круглые сутки. Тени почти нет. Ночи нет тоже.

— А как там ориентироваться?

По разломам. Земля там тёплая, потому что трещины дышат. Кисейницы держатся над трещинами, потому что там восходящий поток.

— Ксаверий, сколько у нас времени? — спросила Илария, обернувшись к камню.

Хороший вопрос, — дракон поднялся на камне. — Тропа разожжена и оплачена в обе стороны, один раз. Она держится, пока держится. Я не могу назвать срок, потому что срок зависит от того, сколько было отдано, а сколько было отдано — в золотниках не измеряется.

— То есть она может закрыться, пока мы там.

Может.

— И что тогда с нами будет? — задала логичный вопрос Илария.

И тогда вы там останетесь,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.

* * *

Мавра подошла ко мне и молча сунула в руки узелок.

Я взвесил его на ладони и покачал головой.

— Мавра, у меня уже собрана провизия.

— Это не провизия, — не согласилась она. — Это соль. Ты соль в прошлый раз забыл, а без соли человек дурак. — И вот ещё что, — она посмотрела на меня и вдруг взяла за отворот куртки и подтянула к себе, и в её семидесятитрёхлетних руках оказалось столько силы, что я не устоял. — Мальчик мой. Ты там не геройствуй.

— Я и не собираюсь геройствовать.

— Все не собираются, — не поверила Мавра. — Твой дед не собирался, а полез на акведук и упал. Ты слушай Гушеву науку и госпожу тен Овеск слушай, она умная. И вернись.

— Я обязательно вернусь.

— Ты мне обещаешь? — переспросила она, не выпуская отворота.

Я хотел сказать «обещаю», и не выговорил, потому что за месяц с лишним в этом доме понял одну простую вещь: этой женщине сорок семь лет обещали, и всё, что ей обещали, кончилось плохо.

— Я постараюсь вернуться.

Я накрыл её руку своей.

Мавра выпустила отворот.

— Вот, вот это честно, — одобрила она и наконец отпустила.

* * *

Пим подошёл последним и очень официально протянул руку.

Я пожал.

— Господин Тобиас, я всё запишу, — пообещал он, стискивая мою руку.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И аудитору всё покажу, — добавил Пим.

— В этом я тоже не сомневаюсь.

— И если он будет умничать, — продолжил Пим, не отпуская руки. — Я ему скажу, что у нас журнал ведётся ежедневно с четырнадцатого числа, а до этого не велся вообще, и что это не наша вина, а наследство.

Я посмотрел на него.

Формулировка была не его. Формулировка была моя, из письма к стряпчему, которое я диктовал вслух три дня назад, а он значит, слышал и запомнил.

— Пим, послушай меня.

— Чего сказать-то? — отозвался он.

— Так и скажи ему, дословно, - произнес я и улыбнулся.

* * *