Я сел на пол, потому что стоять действительно стало тяжело.
Я живу здесь сто десять лет,— начал дракон, положив башку на лапы. —И пришёл я не из любви к вашей семье, которой тогда в глаза не видел. Драконы селятся у перекрёстков: по тропам ходят люди, люди кладут монеты, монеты — это рост. Я явился к твоей прабабке как жилец к домовладельцу и предложил охрану в обмен на долю с пошлины. Она согласилась. Это была превосходная сделка, и первые тридцать лет я рос так, что не проходил в ворота.
— А что случилось потом?
А потом виды начали умирать, тропы гасли одна за другой, и доля обратилась в ничто,— он сделал небольшую паузу. — И тогда я сделал то, чего дракону делать нельзя. Я начал доплачивать. Понимаешь разницу, Реннел? Не давать в долг. Не вкладывать. Доплачивать, чтобы дом, в котором я живу, не рассыпался. Первый раз — на корма, в сорок девятом. Потом на лекаря. Потом восемь раз на недостачи вашего егеря. Потом на приданое твоей тётке, потому что иначе её отдали бы за мясника. Потом на похороны твоего деда, потому что твой отец пропил похоронные.
Я поднял голову.
Про отца я не знал.
И каждый раз я усыхал, — продолжил Кеша. — На ладонь. На две. Я знал, что усыхаю. Я и этому вёл учёт: в приходной книге, если умеешь читать между строк, есть графа, где сходится не золото, а я.
— Зачем ты вообще это делал?
Первые разы — из расчёта,— пояснил дракон.— Разорившийся домовладелец — дурная инвестиция, дешевле подпереть. А потом расчёт кончился, а я продолжал. И вот это, Реннел, у нас называется позором. У драконов одна доблесть — прирост. Кто отдаёт — тот больной. Сородичи со мной не разговаривают сорок лет. Последний раз я слышал драконий голос в шестьдесят восьмом году, и он сказал: «Ты выродок, Ксаверий».
Он замолчал.
Я сидел на каменном полу в подвале и не знал, что мне делать и какие слова говорить.
Так что не объясняй мне про усохну, — потребовал он. — Я усыхал сто лет постепенно и без всякой пользы. Дай мне сделать это один раз с толком.
* * *
Он не дал мне ответить.
Просто встал, взял мордой подсвечник и переложил на середину пола.
Потом цепь. Потом вторую. Третью, порванную, подтолкнул лапой.
Пряжку.
Протез — с явной неохотой и, кажется, с некоторым облегчением.
Потом взял тряпицу и высыпал монеты сверху, и они раскатились по каменному полу, и звук в пустом подвале был отвратительно громкий.
Одну себе оставляю,— предупредил Кеша.
Он выцепил из рассыпанного одну — тонкую, стёртую, старого чекана — и подтянул под лапу.
Эту мне дала твоя прабабка. В первый день. На счастье. Она понятия не имела, что делает, она была очень глупая женщина с прекрасным сердцем,- он сделал паузу. — Первая монета, которую мне подарили. Стоит семь медяков и весит больше всего остального, что здесь лежит.
Я шагнул к нему.
— Ксаверий, подожди, не делай этого.
Не подожду.
В следующую секунду он начал уменьшаться.
* * *
Это было не так, как я представлял.
Никакой вспышки. Никакого свечения. Он просто становился меньше — плавно, ровно, секунд наверное, сорок, — и всё это время смотрел мне в лицо и продолжал говорить, и вот это было хуже всего.
Ты, разумеется, потратишь всё на глупости, — продолжал он, пока с лошади становился с крупную собаку. — Ты купишь ограду. Я тебя знаю полтора месяца, но знаю: ты купишь ограду вместо тропы, потому что тебе жалко пятерых мунликов на болоте.
Я не мог ему ничего на это ответить.
Не покупай её, — потребовал Кеша. Он был уже с овчарку, и голос в голове не изменился ни на волос, и от этого казалось, что говорит кто-то другой, спрятанный внутри. — Ограда подождёт. Фойт берёт по одному в три года, у тебя есть три года. Тропа не подождёт, у тебя семнадцать дней.
С овчарки — с большого кота.
Расписку я всё равно составлю, — предупредил он. — Триста тридцать золотых, беспроцентно, срок — до восстановления перекрёстка. И не смотри так, Реннел, это не из недоверия. Это чтобы у Марвейнов в бумагах висело обременение, которого они не ждут.
И вдруг, то что происходило с драконом резко остановилось.
Ксаверий стоял на каменном полу — размером с кошку, медный, потёртый, с обломанным рогом, который теперь выглядел непропорционально огромным, — и под передней лапой у него была прижата монета в семь медяков.
Тишина.
Где-то за стеной капало.
— Ксаверий, послушай меня.
Не надо.
— Я ничего и не собирался говорить.
Я отвёл глаза.
Собирался. У тебя всё на лице, — он повёл головой. — И вот что. Если ты сейчас скажешь что-нибудь про дружбу или про жертву, я тебе этого не забуду до конца твоей очень короткой человеческой жизни.
Я кивнул, а затем начал собрать золото в мешок. Складывал по одному предмету, и мешок вышел тяжёлым. По-настоящему тяжёлым и его я еле оторвал от пола, и эта физическая тяжесть в руках была единственным, что удерживало меня в рабочем состоянии.
Кеша пошёл к выходу.
На третьем шаге остановился и посмотрел на порог.
Он был высотой в ладонь.
Дракон постоял. Потом собрался и перепрыгнул — коротко подработав крыльями, с усилием, а затем приземлился по ту сторону и отряхнулся с большим достоинством.
Я вышел следом и запер дверь.
Ночь была холодная, над зимовником стояла луна, и в кухонном окне ещё горел свет: Мавра не спала, потому что Мавра никогда не спала, когда в доме что-то происходило.
Кеша дошёл до крыльца и остановился у нижней ступеньки.
Ступенек было четыре.
Он посмотрел на них. Потом на подоконник кухонного окна — тот, где он лежал вечерами и наблюдал за домом изнутри, не входя, потому что Мавра не пускала.
Подоконник был на высоте моей груди.
Реннел, — окликнул Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.
Я остановился.
— Что тебе, Ксаверий?
Подсади меня на подоконник, — попросил он. — Сам я туда больше не заберусь.
Я подсадил и на душе стало так тяжело, как никогда до этого...
Глава 10
Часы я продал через Дербена, на комиссию, и получил тридцать шесть золотых чистыми вместо обещанных сорока, потому что покупатель в Кальтене торговался и потому что Дербен взял свою десятую долю, как договаривались.
Тридцать шесть плюс мои двадцать один — пятьдесят семь.
Это был весь бюджет экспедиции.
Золото Кеши в бюджет не входило. Золото Кеши уходило на камень целиком, и я это уточнил трижды, потому что до последнего надеялся, что часть вернётся.
Не вернётся ни медяка,— отрезал дракон. — Ты, видимо, представляешь себе тропу как менялу. Тропа не меняла. Тропа — это то, что жрёт отданное и открывается от сытости. Обратно из неё не выходит ничего, кроме тебя.
