Тайниковский – Наследство с когтями (страница 36)

— Бернат, вы даже не спросили, что за работа.

— Так вон она, — не обернулся он. — Столбы копаете. Двести двадцать штук, я по вешкам посчитал, пока шёл.

К вечеру он выкопал одиннадцать против моих шести и Пимовых четырёх.

К третьему дню перестроил нам порядок работы: сперва размечали и били все ямы на участке, потом ставили все столбы, а не по одному, как делали мы.

Скорость выросла вдвое.

— Бернат, почему вы сразу не сказали, что так будет быстрее?

— Барон, я тут третий день, — ответил он. — Я после всего, что было со мной, людям доверять не привык. Вдруг, бы вы меня прогнали? - он сделал небольшую паузу и почесал затылок. - Вот я и решил, коли третий день проработаю, то все скажу, - он посмотрел на столбы и больше не говоря ни слова, начал работать дальше.

К его словам и придраться-то было не к чему, поэтому я последовал его примеру.

А что, хороший вроде мужик.

***

На шестой день у меня перестали разгибаться пальцы к вечеру. На восьмой — перестали болеть.

— Господин Тобиас, а вы вообще-то втянулись, — заметил Пим, вгоняя лопату в землю.

— Спасибо тебе за похвалу.

— Не, я к тому, что вы теперь копаете как человек, — пояснил он. — А в первый день вы копали как барон.

— Это оскорбление или как?

— Это наблюдение, — отозвался Пим с достоинством и записал что-то в свою тетрадку.

Тетрадку он вёл с той недели. Свою и я не просил ее показывать.

* * *

Илария приехала со щёткой.

Не с той, которой чистят зверей, — я такие видел, — а с настоящей банной, жёсткой, на длинной ручке, и с горшком барсучьего жира, который она где-то добыла и о котором отказалась объяснять.

Кеша лежал у оранжереи и делал вид, что спит.

Скажи ей, что я категорически против.

— Он категорически против.

— Передайте ему следующее, — велела Илария, закатывая рукава. — Что у него на загривке под пластинами воспаление. Четвертый год по его словам. И что если он ещё год потерпит, у него пойдёт нагноение под чешуёй, а вскрывать это придётся ножом. Я предпочту щётку.

Скажи ей, что я дракон.

— Он говорит, что он дракон, — перевёл я.

— Я это прекрасно вижу, — отозвалась Илария и села рядом с ним на землю.

Дальше было следующее.

Она мазала жиром и чистила. Он лежал, отвернув морду, с выражением оскорблённого достоинства, и первые минут пять комментировал в моей голове непрерывно и очень язвительно.

Потом комментарии стали реже.

А дальше он и вовсе перестал.

Я не сразу понял, что происходит, но заметил, что по нему пошла дрожь. Мелкая, от загривка к хвосту, и я испугался, а Илария отозвалась совершенно спокойно:

— Всё нормально, кровь пошла. Там четыре года не было кровотока.

Кеша молчал восемь минут.

Восемь минут, я засёк.

Реннел, — окликнул он наконец очень ровно.

— Что тебе, Ксаверий?

Передай ей... — он замолчал. — Нет. Не передавай.

— Ксаверий, договаривай.

Не передавай, я сказал.

Илария подняла голову.

— Что он вам сейчас сказал? — не выдержала она.

— Он велел вам ничего не передавать.

Илария вытерла руки о тряпку и посмотрела на дракона — прямо, без всякого почтения, как смотрит зверодоктор на пациента, который дурит.

— Ясно, всё с вами понятно,— заключила она и вытерла руки о тряпку. — Значит, что-то приличное. В следующий раз приеду в четверг, и спорить в этом вопросе со мной, просто бесполезно.

Я и не спорю, — отозвался Кеша, не поднимая головы.

Я не стал переводить.

* * *

— Нет, я на это не пойду, - произнес я, смотря на небольшую кучку так называемых "сокровищ", которые мне предложил дракон.

Обоснуй.

— Не буду ничего обосновывать.

Обоснуй, Реннел, иначе я решу, что ты благородничаешь, а на благородство у нас нет ни времени, ни средств.

— Ты от этого усохнешь. Еще больше и я...

Усохну, разумеется,— согласился дракон совершенно спокойно. — С лошади до чего-то весьма скромного. Дальше.

— Дальше ничего, это не обсуждается.

Я отвернулся.

Обсуждается всё, что стоит денег.— Он подошёл к камню, лёг рядом, положил башку на лапы, и морда оказалась в двух шагах от моего лица. — Реннел. Один вопрос, и отвечай честно, потому что мне сто восемьдесят четыре года и я устал от вежливости. Ты сколько раз за эти двенадцать дней думал про полторы тысячи Марвейнов?

Я молчал.

Сколько?

— Каждый вечер думал.

И что тебя остановило?

— Я и сам не знаю, что меня остановило.

Прекрасно знаешь, — не поверил Кеша.— Тебя остановило, что тогда всё это было зря. Птица, которая летает. Мальчишка, который отличает перо от пера. Отказ Фойту. Сосняк, который ты записал не продавать, и, кстати, я эту запись читал, и это самая дорогая строчка в твоей книге. Всё это в один день превращается в историю про то, как барон подёргался и продал.

— Ксаверий.

Я не закончил,— он поднял голову. — Теперь я скажу тебе то, чего ты не знаешь, и после этого мы перестанем спорить. Сядь.