Тайниковский – Наследство с когтями (страница 35)
Потом пошёл и посмотрел на сосняк.
* * *
Те самые старые сосны, про которые Гуш обмолвился: «раньше гнёзда были, а теперь нет, лет пять как».
Я стоял под ними и смотрел вверх.
Гнёзда были. Три штуки, огромные, в развилках, старые, серые. Пустые.
Кроны сомкнулись. Подлесок за пять лет пошёл в рост — потому что пять лет назад в Урочище перестали его чистить, потому что платить стало нечем, — и подход снизу зарос, и то, что здесь садилось, ушло. Крупной птице нужен коридор на подлёте. Нет коридора — нет гнездования.
То есть сосны стояли не пустые. Сосны стояли готовые.
Расчистить подлесок — работа на четыре человека и три недели. Ноль золотых, потому что своя работа и свой топор.
Я вернулся, открыл племенную книгу и записал: «Сосняк за прудом. Не продавать. Никогда. Основание: возможен возврат гнездования при расчистке подлеска, гнёзда сохранны, три».
И подписался.
Для отчетности.
* * *
Иветта Марвейн приехала на девятый день.
Сама, верхом, без сопровождения, в том же платье цвета мокрого песка. Мавра, увидев её в окне, произнесла одно слово, и слово было не «здравствуйте».
Разговор был короткий.
— Тысяча пятьсот, — объявила Иветта, едва усевшись.
— Прежде было тысяча двести, — напомнил я.
— Было тысяча двести, — согласилась она и приняла от Мавры кружку, поблагодарила, чем ее слегка обезоружила. — Барон, я прибавила триста, и объясню почему, потому что не люблю, когда меня считают хитрой. Мой доверитель прибавил не из щедрости. Он прибавил, потому что вы за месяц подняли на крыло кисейницу, продали Дербену перо первого разряда, отказали Фойту и начали ставить ограду. Всё это ему доложили. И он сделал вывод, который делают все купцы, увидев работающего человека: этот будет упираться, значит, дешевле доплатить сейчас.
— Он у вас неплохо считает.
— Он превосходно считает, — поправила Иветта и отпила. — Барон, я скажу вам вещь, которую говорить не должна. Тысяча пятьсот — это его предел. Он мне так и сформулировал: до полутора и ни медяком больше, дальше судимся. Так что это не торг. Это последняя цифра.
Я посмотрел на неё.
Она не давила. Она сидела, пила и ждала, и в этом было гораздо больше силы, чем в любом нажиме.
Я отодвинул свою кружку.
— Иветта, можно вопрос не по делу?
— Спрашивайте, отвечу, — разрешила она.
— Вы бы на моём месте согласились?
Она подумала. Честно подумала, я видел.
— Да, согласилась бы, — призналась она, не отводя глаз. - Потому что я считаю в золотых и в рабочих местах, и по этому счёту вы проигрываете начисто.
— А если считать в чём-то другом?
— А я в другом считать не умею, — отозвалась Иветта Марвейн и поставила кружку. — Это, барон, не кокетство. Это мой профессиональный недостаток, и я о нём знаю.
Она поставила кружку.
— Каков будет ваш ответ? — уточнила она.
— Мой ответ — нет.
— И какая тому причина? — не отставала Иветта.
— Я не сумею объяснить её в тех единицах, в которых вы считаете.
Иветта помолчала.
— Хорошо, я приняла, — отозвалась она и встала. — Тогда я скажу вам две вещи на прощание, и обе — правда, а не давление. Первая: слушание назначено на четырнадцатое. Это на девять дней раньше, чем вам сообщали, — палата двигала календарь, уведомление вы получите завтра. Вторая: аудитор приедет за неделю до слушания, и это будет магистр Виллем Крич.
— И это для меня плохо?
— Это очень плохо, — подтвердила она, натягивая перчатку. — Крич неподкупен. Мой доверитель пытался, и это стоило ему трёхсот золотых штрафа и публичного извинения.
— Тогда почему это плохо именно для меня?
— Потому что Крич считает по букве, — пояснила Иветта, застёгивая плащ. — А по букве у вас четыре вида, барон. Не пять, не шесть. Четыре.
Она уже была в седле, когда я спросил:
— Зачем вы мне всё это рассказали? — окликнул я её.
Иветта посмотрела на меня сверху.
— Потому что я хочу выиграть по счёту, а не потому, что вам не сообщили дату, — отозвалась она сверху. — У меня, знаете, тоже есть профессиональные недостатки.
* * *
Ограду мы копали сами.
Девять дней, вчетвером, потом впятером.
На четвёртый день к воротам пришёл человек.
Мужик лет сорока пяти, широкий, с руками, по которым сразу было видно - работяга и с котомкой, где как выяснилось позже, лежали топор, тесло и смена рубахи.
— Хозяин тут у вас есть?
— Хозяин перед вами.
— Бернат, из Вельны, — представился он и стянул шапку. — Мне сказали, в Урочище платят.
— Вам сказали неправду, — отозвался я. — Мы не платим. Мы обещаем платить с осени.
Он не ушёл.
Постоял, посмотрел на мои руки, потом на ограду за спиной, потом на Гуша, который в двадцати шагах вгонял столб.
— А кормите-то чем?
— Кормим тем же, что едим сами.
— И каждый день кормите?
— Каждый день, — подтвердил я. — Мавра готовит на всех, и она считает работника недокормленным, если он встал из-за стола сам.
Бернат подумал.
— Я на каменоломне двенадцать лет, — доложил он. — Её закрыли в мае. Я с мая по дворам хожу, и мне восемь раз обещали платить с осени, и семь раз это оказалось враньём.
— А что будет с восьмым?
— А восьмой я вам поверю, — уточнил он. — Потому что вы первый, кто сказал «не платим» до того, как я спросил.
Он надел шапку и пошёл к ограде.