Тайниковский – Наследство с когтями (страница 12)
Я наконец убрал ладони.
— Проснётся обязательно. Опусти руку, ты молодец.
Он опустил руку, и его тут же повело в сторону. Мавра оказалась рядом раньше, чем я успел шагнуть.
— Сидеть, кому говорю, — велела она и посадила его на землю. — Голову вниз. Вот так. Дыши.
— Да я нормально себя чувствую, — попробовал возразить Пим.
— Дыши, кому говорю, - недовольно буркнула Мавра и смерила меня негодующим взглядом.
Ох, чувствую ждать беды...
* * *
Ужинали в кухне впятером, и это, кажется, был первый раз за очень долгое время, когда за этим столом сидело больше двух человек.
Иларию Мавра усадила молча, но с таким видом, что отказаться было нельзя. Гуш сел с краю, на лавку, которая под ним скрипнула, но смирилась. Пим ел так, как едят четырнадцатилетние после сильного испуга, — то есть за троих и не поднимая головы.
— Ты, значит, барона тен Овеска дочка будешь, — начала Мавра, подкладывая Иларии добавки.
— Его дочка, всё верно, — подтвердила Илария, не поднимая головы от миски.
— Старшая?
— Единственная.
— А, ну да, ну да, — протянула Мавра и переставила солонку.
Илария посмотрела на неё поверх ложки.
— И что означает «ну да, ну да»?
— Ничего не означает. Ем.
— Мавра, ты что-то недоговариваешь, — заметила Илария.
— Я же говорю, ничего оно не означает, — отозвалась Мавра невозмутимо. — Просто вспомнила, что вашей матушке в позапрошлом году сватали Мертенса из Вельны. И что она отказала. И что мне это тогда показалось разумным, потому что у Мертенса зубы.
— У Мертенса действительно зубы, — согласилась Илария.
— Вот и я говорю.
Я молча ел кашу и старался не участвовать. Опыт восьми лет в коллективе, где было четыре женщины и одна кофеварка, научил меня: если при таком разговоре открыть рот, дальше говорить будут про тебя.
— А вы, господин барон, женаты не были, — немедленно вставила Мавра и подложила добавки уже мне.
Вот.
— Не был ни разу.
— И невесты нет.
— Мавра, у меня четыреста тридцать два золотых долга.
— Одно другому не мешает, — возразила Мавра и забрала у меня пустую миску. — Бывает, что и помогает.
Гуш издал звук. Очень короткий. Я не сразу опознал в нём смех, потому что до этого не слышал ни разу.
— Дядя Гуш, а вы видали, как он её держал? — влез Пим с набитым ртом. - Он ладони положил, и она перестала. Совсем перестала. Я думал, она забьётся, а она лежит.
— Видал я, как он держал, — подтвердил Гуш и отодвинул миску.
— Это же магия?
— Пим, не приставай к людям, — оборвала его Мавра.
— А чего я такого спросил-то? — возмутился он.
— Того. Ешь.
Илария за всё это время не проронила ни слова, но я чувствовал её взгляд затылком, и он был очень заинтересованный.
* * *
Обломок она выложила на стол, когда убрали посуду.
— Смотрите сюда, — велела она и развернула тряпицу прямо между хлебницей и солонкой.
Взяла пинцетом, поднесла к свету лучины и повертела.
— Значит, девятнадцать лет назад, — подытожила она, вертя обломок пинцетом.
— Или раньше. Капсула нарастала не сразу.
— Тобиас, кисейница жила в закрытом дворе. За стеной. Всю жизнь.
— Я это прекрасно знаю, — отозвался я.
— Тогда как?
Я не ответил, потому что ответов было слишком много и все неприятные. Стреляли снаружи, через стену, наудачу. Или стреляли внутри. Или её принесли уже подстреленной, а записали как здоровую.
— Илария. По записям — когда её привезли?
— Она не привезена. Она здесь родилась.
Вот тебе и раз.
— Значит, стреляли прямо на территории.
Я отодвинул кружку.
Илария положила обломок обратно на тряпицу и вытерла пинцет.
— Тут есть ещё кое-что, — добавила она и поднесла обломок ближе к лучине. — Посмотрите на грань.
Я посмотрел.
По одной из граней шла насечка. Три коротких штриха под углом, потом кружок. Очень мелко, но чётко — такое ставят не для красоты, а чтобы отличать своё от чужого.
Я забрал у неё пинцет.
— Это клеймо.
— Оно не гильдейское, — определила Илария и вернула обломок на тряпицу. — Гильдейские я знаю, я снаряжение закупаю. Это личное.
Гуш через стол протянул руку и взял обломок двумя пальцами — так осторожно, как будто боялся раздавить, и, наверное, правда боялся.
Посмотрел.
— Такое клеймо я уже видел, — произнес он и положил обломок обратно.
Все повернулись к нему.
Восемь фраз в неделю — это, если что, не преувеличение. Я потом считал.
— Где? — спросил я.