Тайга Ри – Печать мастера (страница 94)

Он понял, что провалил тест, потому, как покачал головой один из трех Наставников — желчный — «не верно». Хотя двое других возразили — «Но ведь нужная в этом пучке есть?». «Есть» — сварливо и неохотно согласился алхимик, «Но я просил одну траву, а не двадцать. И завари я вам такой чай трижды, не все проснулись бы… вот этот стебель — ядовитый» — вытащил он тонкую травину с шишечками из пучка, который принес Коста.

— Чем это пахнет, ученик? — алхимик поводил травой перед носом Косты.

— Ус-с-с-спокаивающе, — после короткого раздумья ответил Коста. — П-п-п-пахнет — полным п-п-п-покоем. Абсолютным.

— Так пахнет смерть, ученик. Запомни этот запах. Не прошел, ставь тройку, — взмахнул алхимик рукавом.

***

Из домика Семнадцатого его переселили во вторую ночь в отдельную комнату сзади Главного корпуса, для того, чтобы будить.

Будить почти сразу, как заснул, будить в середине ночи, будить по утру, перед побудкой — и спрашивать, спрашивать, спрашивать.

— Сколько джонок было сегодня в заливе, когда выполняли задание на плацу?

— Сколько окон горело в домах учеников?

— Какого цвета нижняя рубаха у Наставника по Стратегии?

— Какую оценку ты получил сегодня на тесте по каллиграфии?

— Как звали твоего Мастера?

— На каком ты острове находишься?

— Когда запрещено использование связок «жестового языка»?

— Какое плетение можно использовать, чтобы причинить максимальный урон входным воротам в корпус?

Сначала он отвечал «на пальцах» и «жестовым», когда через пару голос — хриплый и изломанный — вернулся к нему, начал отвечать вслух и подробно.

Память тестировали постоянно, и Коста уже запутался, когда его пытаются подловить — очень часто Наставники один за другим давали неверные варианты ответа, заставляя Косту думать — но думать времени не было — и он просто говорил, говорил, говорил, называя первый вспыхнувший ослепительным светом ответ в голове.

Через два дня начали изучать «суть и виденье» — за эти дни Коста отдохнул, полностью погрузившись в мир белоснежной бумаги и угольно-черной туши.

Есть ли что-то более совершенное, чем тонкая линия, которую кисть ведет, оставляя на листе? Повинуясь движению пальцев, которые повинуются мыслям, которые в свою очередь — просто скользят в океане ощущений.

Этим заданием Коста — наслаждался. Он нарисовал портреты каждого из виденных в первый день учеников — и в половине случаев уловил точно, что составляло внутренний стержень каждого из них.

И в половине случаев ошибся специально.

Ошибся, потому что один из кураторов этого теста напрягся после третьего правильно считанного портрета так, что у Косты волоски на коже встали дыбом от напряжения — ему даже пришлось переложить кисть в другую руку и размять запястье, прежде, чем продолжить рисовать.

Учеников — девятнадцать. Нарисованных портретов — три. И в каждом из трех вариантов он верно уловил суть. Семнадцатый сказал — «делай все, что можешь», но при этом Коста до сих пор слышал, как жалобно звучит в ушах перестук браслетов — «звяк-звяк», когда Пятый сказал — «не показывай всего, что можешь, никогда».

— Ну же? Рисуй четвертый! — поторопил его Учитель.

И Коста нарисовал.

— Неверно! — выдохнул Учитель рядом почти радостно и напряжение сразу спало. — Он не видит «суть» всего!

— Любому камню требуется огранка, — тихо и размеренно произнес старичок в очках с тростью — единственный, кто присутствовал вообще на каждом из его тестов, начиная с первого.

— Боишься, что он нарисует твой и узнает, что ты делал вчера в кустах, «десяточка»?

— Заткнись, Шрам! — огрызнулся Третий из Учителей. — И напрягся бы не только я!

— Не только… — почти беззвучно повторил старичок, приподняв очки и рассматривая Косту с новым, особенно пристальным интересом.

***

Кровь за время «испытаний» у него брали ещё трижды — в большой рабочей лаборатории, которая располагалась под Главным корпусом — ряды столов — ровно девятнадцать, ряды небольших печей — и Коста понял, что именно здесь проходят занятия по Алхимии, предмету, в котором он пока не понимал практически ничего.

Алхимики не сказали ничего нового — есть три зимы до того, как ему исполнится шестнадцать, чтобы пробудить дар и увеличить круг. Если этого не произойдет, Коста навсегда останется слабейшим на Острове.

Наставник так и сказал — «слабейший», нисколько не собираясь щадить чувства нового ученика. Наставники вообще не стеснялись в выражениях, обсуждая его достоинства и недостатки, и постоянно гадая о причинах, по которым Мастер Хо выбрал именно такого ученика — и искали, искали, искали… как драгоценный камень в куче соломы.

Которого там просто не было.

Потому что, если бы спросили его — он бы сказал сразу. Что Наставник Хо никого и никогда не выбирал. Это он приполз к двери лавки, просто не оставив мастеру выбора.

Но его не спрашивали — и Коста — молчал. Запоминал. И слушал.

***

Каждый из «навыков», которые проверяли Учителя оценивался просто — «десять» — это максимум, учить не нужно; «девять» — великолепно, требует огранки; «семь-восемь» — хорошо, нужна индивидуальная программа; «пять-шесть» — это граница, ниже которой ученика следует развивать в этих направлениях только по общей программе.

Что такое «общая программа» — Косте не объяснил никто, зато пояснили, что все ученики на Острове знаний этого потока обучаются уже десять зим — и осталось шесть зим обучения, и что Косте придется догонять и догонять много.

Ему дадут только одну зиму, чтобы учиться и при этот досдать предметы, которые со — ученикам уже зачли. Но он не один такой «отстающий» — последним три зимы назад на Остров попал Семнадцатый номер и…

— Так и не сдал мне, — поморщился зельедел-алхимик. — Башка, как тыква, тупая…

— Зато как бьет, одним плетением — троих, а махом, махом то как, — довольно возражал ему Наставник по подготовке — Шрам, ковыряя босой ногой песок плаца. — Мой Семнадцатый твоих двоих укладывает только так…

— Это не делает его менее тупым, — желчно возразил алхимик. — Спроси — сколько у него по стратегии? Три? — обернулся он к старику, который, как уже понял Коста, выполнял на острове обширнейший спектр занятий — вел занятия по стратегии и философии, заведовал местной учебной библиотекой, а так же фиксировал, в качестве «секретаря» данные всех испытаний.

— Четыре у него по стратегии… Четыре.

— Зачем ему стратегия? Одну стратегию выучил и ему хватит… бей на поражение… ахахахаха… — заржал Шрам.

— До первого чаепития, — с ядовитой сладостью в голосе напомнил алхимик, а низенький сухощавый, почти полностью седой старик поднял к небу глаза и пробормотал что-то нелестное в адрес коллег.

***

По рисованию и каллиграфии Коста получил «восемь».

Неожиданно высокий балл — «семь», Коста получил сразу по двум направлениям — философия и Искусства. По этим предметам его проверяли дважды, не в силах поверить, что мастер Хо в провинции мог привить ему такие знания и вкус.

— Картины — понятно, Четвертый — мастер-художник, и мальчишка рисует, но стихосложение? Каким образом он мог запомнить все это? — возмущался Наставник по боевке. — Кем надо быть, чтобы заставлять учить стишки и совершенно не заниматься физическим развитием? Кем, Сейши? Он вынослив и обладает прекрасной регенерацией — но это не его заслуга, это данные крови!

— Не стишки, — вежливо поправил его Старик. — А сочинение Алипия в десяти свитках. Наизусть. Даже в нашей библиотеке — свитков только пять. Скажи мне, Шестнадцатый, — старик называл его только так — по номеру, — где твой Учитель смог достать свитки, которые ты цитировал только что?

— А разве их нельзя достать в северной провинции? — уточнил Наставник по искусствам, который был третьим на сегодняшнем испытании — изящный сир, который даже когда смотрел в окно — а в окно он смотрел постоянно, почти не интересуясь тем, что «несёт ученик», старался встать так, чтобы утренний свет выгодно обрисовывал фигуру и подчеркивал профиль. — Это, конечно, край цивилизованного мира, но…

— Решительно невозможно, — веско бросил сухонький старичок.

— Я бы спросил, чего это Учитель по стишкам не знает стишки, — намеренно грубо уточнил Шрам, обращаясь к белокурому коллеге. Сегодня он старался особенно — пришел не только босым, но и грязно-потным, после утренней тренировки, залез, усевшись на стол, и демонстративно чистил ногти от песка, с наслаждением наблюдая, как Наставник по искусствам вытащил надушенный платочек и отошел подальше, стараясь не смотреть в их сторону.

— Именно потому что это — «стишки», — надменно отозвался коллега. — И не представляют истинной художественной ценности, сомневаюсь, что хоть кто-то в Высшем обществе будет способен оценить произведения Алиппия, а я — я готовлю Высших, которые смогут вращаться в любых кругах!

— Да-да, я помню «стишки» с художественной ценностью, восемь шекковых строчек, которые пришлось учить на плацу, потому что запомнить такое дерьмо, чтобы забить себе голову, — Шрам постучал пальцем по виску, — не может ни один нормальный… На каждую строчку — круг, выкрикивая в голос, и только тогда парни смогли запомнить…

— Они не запомнили не поэтому, — Учитель по искусствам резко обернулся от окна к Шраму — полы халата взметнулись в воздухе, — а потому что твои ученики не способны… не-спо-соб-ны запомнить даже…