Тайга Ри – Печать мастера (страница 101)

Тушь никогда не врет. Лист белый — тушь черная. Линию, нарисованную единожды не исправить. Пергамент не дает вторых шансов. На портретах учеников, которые Коста тщательно собирал неделю, Пятерка выглядел иначе.

Старше. Взрослее. Более усталым. Со скорбными складками вокруг рта и без своей неизменной дурацкой улыбки. Собранным, напряженным, расчетливым, готовым отражать любое нападение, но при этом — чистым. Единственное, что Коста мог точно сказать про Пятого — тот точно верил в Великого и был… не испорчен, чтобы это слово ни значило.

Коста положил кусочек нежной рыбы в рот и тщательно прожевал. Вкус был незнакомым — в северных водах такой не водилось.

Весь вопрос в том — чему верить. Глазам своим или своим рисункам. Ощущениям или тому, что тебе так настоятельно показывают? Пятый, пятый, пятый… какой ты на самом деле?

«Дзинь».

С соседнего столика — через два, кто-то уронил прибор на пол — конечно, Семнадцатый. Коста равнодушно наблюдал, как сосед-по-комнате, который-так-и-не-стал-другом, выбирается из под стола, стремительно краснея.

С приборами Семнадцатый обращался из рук вон плохо. Видимо Шрам, в отличие от Сейши, не настолько щепетильно относиться к правилам этикета у своих учеником.

Семнадцатого Коста вычеркнул. Безжалостно. Без колебаний, сомнений, или дополнительных шансов. Рисунок соседа по комнате был перечеркнут наискось — «не годен». Не прошел проверку. Таких портретов у него было восемнадцать — на каждого из со-учеников. Пометки, понятные только ему одному Коста делал красной тушью.

Дважды Коста замечал, как кто-то роется в его вещах в комнате. Пергаменты в тумбочке лежали не так, как сворачивал их он сам — рисунки изучали. Тонкий волосок, приклеенный снизу дверки, показал уже точно, что он не ошибся. Поэтому новых набросков он больше туда не клал, найдя временное место в ограде, где камень ходил туда-сюда, раствор осыпался от дождей и можно было прятать вещи, завернутые в платок. Но для постоянного это место не подходило.

Мало того, что Семнадцатый рылся в вещах, так и рисунок «Мистрис в фиолетовом», который он рисовал по описанию соседа для него — тоже, как оказалось, был предметом торга — потому что на следующий же день Коста обнаружил его у Третьего ученика и его завалили требованиями рисовать.

И, хотя Семнадцатый не признался ни в чем, Коста вычеркнул его с пометкой «доверия не достоин», которую жирно написал на портрете из вредности, чтобы тот, кто снова залезет в ящик не узнал о себе ничего нового, кроме правды.

А если правда кому-то не понравится, разве в этом его вина?

Закончив обед, Коста сложил посуду на поднос, накрыл салфеткой и размял пальцы — это часть процесса была самой сложной для него с его неполным вторым кругом. Для него — остальные ученики справлялись с этим легко, непринужденно и почти играючи, красуясь тем, какие пируэты подносы выписывают в воздухе, когда летят к специально отведенному под грязную посуду столу.

Поднос нельзя было нести — нужно перемещать плетениями, тщательно следя за тем, чтобы не одна тарелка не упала на пол. Коста — справлялся, но обычно к самому концу на лбу немного выступал пот от напряжения — даже такое простое плетение требовало достаточно сил.

Коста привычно щелкнул пальцами, выплетая узел — первый, второй, захват, подъем, выравнивание траектории и поднос медленно и плавно начал двигаться по воздуху к дальнему большому столу.

«БУХ!»

Столкновение было внезапным — плетения сверкнули в воздухе прямо над ухом, и чужой поднос лихо взмыл в воздух, зацепив его плетения краем — и тарелки, пиалы, стакан, все посыпалось на пол с оглушительным грохотом, остатки еды, соуса и морса окатили Косту с головой.

— Мои извинения, не думал, что ты не удержишь, Шестнадцатый, — Толстяк улыбался, сочувственно разведя руки в стороны. Его поднос плавно опустился на соседний столик — нетронутым. — Нужно тренировать плетения, — добавил Толстяк назидательным тоном, — тем более настолько… простые. Когда так плохо с координацией и контролем.

За столом Толстяка сидело ещё двое учеников, и они опустили головы к тарелкам, беззвучно смеясь.

Коста молчал. И думал, как же в такие моменты ему не хватает рядом Пятого. Тот непременно что-то выкинул бы, придумал, превратил все в настолько большой бред, что…

— …а если силы не хватает даже на то, чтобы удержать поднос, может… стоит просто перестать есть? За любую ошибку последует наказание, — просвистел Толстяк, удовлетворенно улыбаясь.

Коста медленно снял с волос остатки морской травы — сегодня давали салат из острых водорослей, и отряхнулся, как собака, разбрызгивая морс с волос. А потом шагнул вперед — три шага до стола, где сидел Толстяк с друзьями и наклонился вперед.

— Ох, кажется, нам не повезло… и нас сейчас будут бить… — рассмеялся Толстяк. И вся столовая жадно замерла в продолжении. — Наверное, так же, как на сегодняшней тренировке? — Нанес Толстяк очередной удар. — Один против троих, на это только Наставник по боевке может — выйти в круг… да ещё и Шестнадцатый! У нас новый герой, господа! Который покажет нам, как правильно есть песок и падать лицом в грязь!

Рядом задыхались от хохота, зажимали рот руками, чтобы не нарушать священные правило — никакого общения за едой, а потом просто начали складывать салфетки поверх подносов, давая сигнал — «обед закончен» и свободно хохотать в голос.

— Вот и правильно… слабым должно учиться терпеть, — назидательно пропел Толстяк, наблюдая, как Коста отстраняется от стола.

Коста сделал шаг назад и чуть склонился, обозначая поклон-вежливое-согласие-со-словами-собеседника, чтобы было удобнее ухватить скатерть обеими руками. И резко рванул ткань со стола на себя. Вверх взлетело все — подносы, ножи, пиалы, тарелки, остатки еды, палочки изо рта одного ученика, и разметало по столовой быстрее, чем успели перехватить плетениями — хотя ещё миг, и они бы успели запитать узлы силой.

— Ты-ы-ы… — Толстяк встал напротив, утирая лицо и отводя руку для удара — ладонь уже полыхнула силой.

Коста стоял спокойно — Пятый разъяснил ему, что драки, тем более с неоправданным использованием силы запрещены, помимо наказания в карцере, и штрафных, снимут столько баллов, что скатишься даже не на строчку ниже — а на пять-десять.

Ему — всё равно и падать уже некуда, и силу он не применял. Но явно не всё равно тому, кто занимает пятую строчку сверху.

— Тихо! — властный окрик с «привилегированной» части столовой, где за отдельным столом сидели лучшие ученики прозвучал хлестко и резко. — Девятый!

Толстяк медленно, явно борясь с самим собой опускал руку, отведенную для плетения вниз.

Коста помолчал, отряхнулся ещё раз, с удовольствием обрызгав рядом стоящих рядом, и медленно повторил:

— За любую ошибку последует наказание. А если силы не хватает даже на то, чтобы удержать подносы на столе, может… стоит просто… меньше жрать? Это пойдет на пользу… фигуре…

— Девятый! — Третий ученик встал из-за стола и подошел к ним, Толстяк немного склонил голову, подчиняясь. — Использовать силу против… бессильных… в этом нет чести, — произнес он медово.

Коста сжал кулаки.

— Со-ученики, кто хочет проявить участие и помочь соратникам?

С готовностью с мест подскочили сразу четверо учеников, и Семнадцатый в том числе, и наперегонки начали плести — кто-то очищащее, кто-то переносил остатки разбитых тарелок на стол… три мгновения, и Коста остался единственным грязным во всей столовой, а его посуда и грязный поднос валялись под ногами.

Если бы Коста использовал хотя бы половину из этих плетений — был бы мокрым насквозь от пота, и у него ушло бы куча времени. И очищающее он умел плести — мастер Хо учил его, но… как и простые плетения переноса, это было на пределе его сил и ни разу не выходило сразу. Быть грязным лучше, чем быть ещё раз опозоренным.

— Тому, кто не в состоянии сплести даже очищающее не стоит стоять в присутствии тех, у кого круг в несколько раз больше, — укоризненно и преувеличенно заботливо произнес Третий ученик, и взмахнул широким рукавом, командуя всем — «уходим, обед окончен». Ученики послушно встали со своих мест, подносы пронеслись над головой Косты в дальнюю часть, и он остался в столовой совершенно один.

Плетения не выходили, хотя он пробовал трижды, и, перестав пытаться, Коста сходил к слугам, взял ведро, тряпки и начал собирать осколки с пола вручную — «посуду после обеда каждый ученик убирает за собой сам».

***

— Ого-го… — неизменно улыбающийся Пятый стоял прямо над ним. — Сегодня куратор назначил тебя штрафным по уборке?

Коста промычал в ответ что-то невнятное, сунув в рот палец — он порезался осколком пиалы — глиняный кусок чиркнул острым краем.

— Если бы не это… — браслеты ударились друг о друга «дзинь-дзинь», — за миг тут было бы чисто во всем хозяйственном корпусе! — похвалился Пятый. — Ну… за два мига, — поправился он в ответ на скептический взгляд Косты. — Все сияло бы! Чух-чух…и всё! — жестикулировал Пятый руками. — Чух туда, чух — сюда! Отдай… ты порезался, тебе нельзя…

Пятерка отобрал грязную тряпку у Косты, и боднув его в сторону, шлепнулся на колени и начал бестолково тереть по полу, возюкая туда-сюда.

— Чух-чух…чух-чух…чух-чух…чух-чух… — подпевал Пятерка под нос, но грязь не уменьшалась, разводов становилось все больше и больше. Он удивленно посмотрел на пол. — Насколько проще работать плетениями, как люди живут без силы? — выдал он ошеломленно и осекся, глядя на Косту.