Тайга Ри – Печать мастера (страница 100)

— Не рисую, — повторил Коста сухо.

— Не понял… это сейчас ты, — толстый палец ткнул вверх, — отказываешь — мне?

— Не-ри-су-ет, — повторил Пятый с отчетливым удовольствием, улыбаясь. И ещё раз, громче, проорал так громко, что вспорхнули птицы с другого края крыши. — НЕ-РИ-СУ-ЕТ! НИКАКИХ БОЛЬШЕ ГОЛЫХ БАБ!

На них обернулись все, кто был перед корпусом — ученики, пара слуг, и один в форме помощника Учителя, и посмотрели наверх.

Коста просто обреченно закрыл глаза. «Пятый!»

— Он хотел голую бабу, — ткнул Пятый пальцем вниз, показывая на стремительно багровеющего Толстяка, — МЫ! Голых баб не рисуем! — пояснил он сразу всем — четко и внятно. — Разве я не прав? — обернулся к нему Пятерка.

Коста тихо едва слышно застонал.

Толстяк чиркнул пальцем по горлу, изображая первый узел режущего плетения, и, глядя точно в глаза Косте, прошипел:

— До первой тренировки, нищеброд… И ты, и твой дружок…

— Цок-цок, цок-цок, — улыбка Пятого стала такой широкой и сияющей, что, казалось, лицо сейчас треснет. — Цок-цок, цок-цок, — постукивал он браслетами блокираторами на запястьях друг о друга. — Скоро снимут, скоро снимут… до первой тренировки…

Толстяк скрипнул зубами, развернулся, и стремительным шагом отправился к своим, который кучкой наблюдали за происходящим в другом конце двора.

Коста выдохнул. Вдохнул. Задержал дыхание. Досчитал до трех. Выдохнул ещё раз. Закрыл глаза, и только после пары глубоких вдохов и выдохов, нашел, что сказать. Орать на Пятого было совершенно бесполезно — эта стратегия не работала. Прошлый раз, он выставил его на посмешище дважды — первый раз, когда ляпнул то, что не нужно, и второй раз — когда просил прощения за то, что ляпнул.

Коста вздрогнул, вспомнив прошлый случай, когда Пятерка заливаясь слезами и заламывая руки, ползал за ним по всей столовой, громко умоляя простить его… орал так, что вызвали Наставников. И потом ему — Косте — пришлось долго объяснять, что он ничего не имел ввиду…

— Я же просил…

— Просил, — согласно кивнул Пятый и отодвинулся по крыше на ладонь.

— Ты же обещал…

— Обещал, — Пятый кивнул ещё раз и отодвинулся по крыше ещё на пару ладоней.

— Я же объяснял, почему не стоит так делать…

— Объяснял…

— И-и-и-и? — Прошипел Коста тихо.

— …ииии… — повторил Пятый и часто-часто заморгал. Большие глаза заблестели, ресницы намокли, рот приоткрылся.

— Не смей реветь! — Рявкнул Коста тихо.

— …Ууууу…. Я сказал что-то не то? Сказал что-то неправильное? Ты уже четыре раза с утра отказывался, когда к тебе подходили с такими предложениями… я же не знал… я не мог понять, что ты передумал! — закончил Пятый обиженно, резко подскочил на крыше — кусочки черепицы посыпались вниз, вытер нос и заорал. — МЫ ПЕРЕДУМАЛИ… МЫ РИСУЕМ!!!..

Коста зажал ему рот ладонью миг спустя.

— … фолых фаб… фсе сюда… — закончил Пятый тихо.

— Заткнись! Не смей орать!

— Не смей реветь, не смей орать… Ты же передумал…? — Взгляд Пятерки блестел невинностью и чистотой. — Не…?

— О-о-о… заткнись, просто заткнись. Ничего не говори. Ничего не произноси. Если хочешь что-то сказать, особенно обо мне — сначала спроси меня тихо, и я скажу, стоит ли… Ясно?

Пятерка закивал.

— Все понял на этот раз?

Пятерка кивал безостановочно. Семнадцатый, который стоял у доски рейтинга, смотрел на них с прищуром, потом поднял палец к голове — покрутил у виска и демонстративно сплюнул. Пятый послал ему в ответ сияющую улыбку и, совершенно не скрываясь, повторил свой излюбленный жест — «чтоб-ты-сдох-козел-и — чтоб-у-тебя-не-удались-экзамены-и-ужин-в-твоей-тарелке-был-пересолен».

Семнадцатый отвернулся и, склонившись, последовал за двумя учениками, как только его поманили следом.

Раньше Коста задавался вопросом, почему не ладят Пятый и Семнадцатый, если занимаются у одного и того же Наставника. Шрам нещадно гонял обоих, не выделяя никого из них. Но сейчас, пообщавшись декаду с Пятым, ответа на этот вопрос уже не требовалось.

— Ну за что мне это, Великий… — прошептал Коста, глядя в ослепительно голубое небо. — За что-то-о-о…

— Я…

— Молчи. Ничего не говори. Чтоб до ужина я тебя не видел, нет — до завтрака… просто оставь меня в покое, займись своими делами… у тебя же есть свои дела? — уточнил Коста, сполз с края, на нижний скат крыши, подтянулся, прыгая на ветку, повис и спрыгнул вниз.

***

Как только Шестнадцатый ушел, Пятый уселся в позу медитации и сложил руки на груди, как для молитвы. Если кто-то поднимет голову вверх — все увидят одно и то же — блаженный молится — и просто скользнут взглядом по привычной картине и сразу забудут.

Улыбка с его лица сползла — он вообще уставал улыбаться так много и так часто. Улыбаться, когда ругают, улыбаться, когда бьют, улыбаться, когда хочется плакать. Улыбаться, чтобы выжить на этом проклятом всеми богами острове, куда он не просился.

Пятый погладил жетон на груди с выбитыми символами — «порядковый номер, круг, доступ и…слежка».

Он так и не решил насчет Шестнадцатого — это новая игра Наставников, или реальный ученик. Вполне возможно, что нового игрока ввели в середине обучающего процесса, чтобы посмотреть, что будут делать ученики — как взаимодействовать и какие коалиции строить, но тогда почему такого слабого?

Пятый снова погладил жетон на груди.

Если бы он был уверен, что Шестнадцатый такой же, как он — случайно попавший сюда, который хочет того же самого — выжить, они могли бы составить «двойку». «Двойку худших» — Пятый хмыкнул про себя. Если он был уверен, что новый ученик не очередная проверка, он бы сказал ему, что каждое сказанное им слово — записывается жетоном и передается Наставникам — именно поэтому они точно знают, что в каждое мгновение происходит на острове.

Он бы рассказал, что даже то, куда Шестнадцатый ходит за день — записывается все в виде карты. Чтобы управлять умами — нужно изучать, и их изучали тщательно. Это не считая поверхностной проверки менталистами раз в четыре декады.

Пятый вздохнул, прикусывая губу.

Решения он так и не принял. Быстрый ум, странное воспитание, странные принципы — Шестнадцатый ходил, как чернь, но при этом использовал приборы, как сир, а писал, как Наследник клана. При этом он не знает элементарных вещей, как будто вырос в лесу или пустыне. То, что им показали маги памяти — кусочки, мозаика воспоминаний Шестнадцатого, не сделала его понятнее и ближе. Наоборот. Многих забрали на остров в детстве, и, проведя тут десять зим, они не покидали его никогда. А Шестнадцатый был чужим. Чуждым, из того мира, который был потерян для каждого из них.

Друг или враг? Кем станет для него Шестнадцатый? Врагов у него и так достаточно — и ещё один новый не изменит расклад, а вот друзей…

Пятый вздохнул. Притворяться иногда так утомительно. Он бы хотел иметь кого-то, с кем можно молчать. Не говорить — нет, за каждое слово придется платить. Молчать. Глядя глаза в глаза. И знать, что тебя понимают и принимают.

Если бы он был уверен, что Шестнадцатый обычный ученик, он бы рассказал ему негласные правила поведения, рассказал, чего опасаться, чего избегать и каких ошибок не делать.

— Великий спаси и сохрани, и огради от всякого зла… — протянул Пятый нарочито громко, нараспев, качнувшись из стороны в стороны, когда Седьмой ученик проходил прямо под крышей, на которой он пристроился.

Да, он бы рассказал. И помог. Он же не плохой. Нет, не плохой. Это остров его таким сделал.

Но пока слишком мало времени для наблюдения — прошла всего декада, и слишком много странностей. Он — подождет. Будет наблюдать, изучать и — провоцировать. Может быть…

Пятый осекся, чтобы не спугнуть мысль, которая теплой птицей забилась в груди. Чтобы не испортить. Когда чего-то хочешь так сильно, что страшно даже думать об этом.

Может…может Великий на самом деле услышал его молитвы и послал ему то, о чем он так давно просил?

***

Обедать одному Косте не понравилось.

Пятый — раздражал, но за декаду он как-то незаметно привык к назойливому и постоянному вниманию рядом, и сейчас, сидя в одиночестве за большим столом, чувствовал себя голым. Столы были рассчитаны на троих — и ученики сидели по трое, двое или пятеро, сдвинув пару столов вместе.

Коста развернул салфетку, тщательно расправил на коленях и опустил руки в чашу с теплой водой, чтобы вымыть руки — после первого дня куратор Сейши сделал ему строгий выговор за манеры, проявленные за столом, и заставил заучить десятистраничный пергамент с основами этикета. Наизусть. И сообщил, что в следующий раз, если поведения личного ученика будет не подобающим, он лишиться обеда или ужина.

Кормили тут вкусно, и Коста с большим трудом удерживался от того, чтобы не тащить остатки обеда в комнату и не прятать в тумбу. За это Сейши обещал отдельное и очень строгое наказание: «Привычки нищего нужно выбивать из натуры палками и наказаниями, иначе будет слишком поздно».

Разговаривать за едой было запрещено — и только стук приборов и шелест салфеток, нарушали царившую в столовой тишину.

Коста тихо вздохнул — Пятый умудрялся переговариваться даже тут, рисуя иероглифы соусом на тарелке и требовательно стучал по краю пиалы в ожидании ответа.

Пятый ставил его в тупик. То, как вел себя, как подавал, как действовал, все это не укладывалось в то, каким его видел Коста. Точнее, каким его видела кисть.