Тайга Ри – Печать мастера (страница 103)

Утреннее построение, тренировочный плац

Утро выдалось прохладным. Коста ежился в одной рубахе и знал, что согреется мгновений через пять — после первого же круга, если, конечно, ему будет дозволено бегать.

Десятый Наставник — Шрам, сегодня был особенно хмур, и, выстроив всех в ряд, прогрохотал зычным басом:

— Номер Шестнадцать, шаг вперед из строя.

Коста сделал шаг.

Шрам продолжил и озвучил то, что вчера уже довел до его сведения Сейши. Он, как нарушитель, в качестве наказания за инцидент в столовой, направляется в карцер на два дня. С него снимаются все баллы, заработанные за эту декаду, и ему придется догонять все пропущенные уроки.

— И пусть это послужит уроком для всех — дисциплина придумана не для того, чтобы её нарушали, — громыхнул Шрам. — Увести, — скомандовал он одному из помощников.

Коста оглянулся — половина учеников широко улыбалась, особенно сиял Толстяк и пара рядом с Третьим учеником. Остальные восприняли новость спокойно и равнодушно, только Семнадцатый выглядел невыспавшимся и хмурым. Пятерки — не было. Хотя он часто опаздывал на утренние построения, заваливаясь к концу — весь извалянный то в грязи, то в листьях. И за это с него постоянно снимали баллы, но он продолжал опаздывать — баллы продолжали снимать. Если бы идея не была безумной — Коста подумал бы, что Пятый всеми путями, правдами и неправдами, хочет удержаться на низших строчках рейтинга. И как только набирает баллы, сразу находит повод их потерять.

— Построились, разминка десять мгновений…

Косту довели уже до конца поля, когда сзади раздался знакомый громкий визг:

— О, нет!!! О, Великий, я опоздал! — Верещал Пятый на весь плац, и, подобрав полы халата припустил к ним.

— Я…

— Пятый! Минус три балла! — Рявкнул Шрам.

— …опоздал…

— Конечно, опоздал…

— …ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ В КАРЦЕР! — выпалил Пятерка, отдышавшись.

Шрам молча скрестил руки на груди, изучая Пятого.

— Желаю разделить наказание с Шестнадцатым учеником! — Патетически воскликнул Пятерка. — Возьмите меня в карце-е-е-е-ер! — Проныл он, протягивая запястья вперед. — Закуйте меня! Привяжите меня! Истязайте, я все вынесу во имя Великого!!!

Шрам хмыкнул, проглатывая смешок.

— Разделить наказание могут только те, кто состоит в официальной связке, разрешение на которую получают у личного куратора. Я не помню прошения от личного ученика…

— А я прошу сейчас!

— Увести, — бросил Шрам в сторону Косты, и тот, обернувшись, увидел, как Пятерка широко улыбнувшись в его сторону, бухнулся на колени прямо на траву перед Наставником и начал безостановочно кланяться, воздевая вверх руки — к небу, и бить лбом вниз.

— Хаааачу я в каааарцер… в кааарцеер хаааачу…

Глава 24. Тройка. Часть 2

Октагон, остров знаний, карцер номер три

Зарешеченное окошко под каменным потолком пропускало достаточно света, чтобы Коста спокойно изучил место, где ему предстоит провести ближайшие пару дней, чтобы «обдумать свое поведение и прийти к верным выводам», так сказал ему один из Помощников Шрама. Из удобств — три скрученных циновки в углу, нужник, и низкий столик, на котором только самое необходимое — два кувшина с чистой водой, тазик, и подобие полотенца.

Башня — круглая, сложенная из крупного камня сероватого цвета, который добывали где-то на побережье, возвышалась на западном холме Острова, обращенная окнами на море. Маяк? Но Коста ни разу за все ночи, проведенные здесь не видел, чтобы она использовалась по назначению — сигнальных огней не зажигали.

Карцер был на первом уровне подземелья — и тоже круглой формы, за двадцать шагов можно было пересечь комнату от одной влажной стены, заросшей мхом до высоты его роста, до другой — сухой и теплой. За окном шумело море и кричали птицы, воздух пах солью и ветром, небо голубело в вышине.

Коста с удовольствием раскатал одну из толстых циновок, подумал, и добавил ещё одну сверху, завалился, закинув руки за голову, и зажмурился — от удовольствия.

Если бы он знал, что Великий так быстро откликнется на его просьбы об уединении — привести мысли в порядок в тишине, подумать, рассортировать воспоминания, и, наконец вернуться к тому, что он забросил — построению «щита», если бы он знал… Он бы взмолился раньше, и просил бы сразу декаду, а не два дня.

И почему Семнадцатому так не нравится бывать в карцере?

***

Купол тишины поставили мгновений через шестьдесят — все звуки внезапно исчезли, как будто он нырнул куда-то глубоко под воду — уши заложило от звенящей тишины. Плетения, которых он не знал, бросили следом — через пару мгновений, и Коста — ослеп, как будто внезапно выключили свет — зарешеченное небо под потолком потухло, растворившись во тьме.

Он перекатился по циновке, на ощупь определяя край, и сел — одежда шуршала, значит, купол внешний. Коста вытянул вперед пальцы, коснулся носа — не видно ничего, ни тени, ни движения. Полная и абсолютная темнота и тишина.

Сколько он просидел без движения, Коста не знал. Начал ходить — от стены до стены, четко считая шаги про себя, он после того, как ему почудилось, что в спину пахнуло сыростью. Влагой, и запахом, который он чувствовал только в одном месте северного предела — в катакомбах Керна.

Нет, он не там. Он не в подземельях. Он в карцере. Это Запад. Это Острова. Это — Октагон.

Но убеждения не помогали, и через тридцать мгновений Коста начал считать вслух — громко и четко, каждый шаг, чтобы не чудилось, где-то по камню, совсем близко скребут когти.

Тысяча шестьсот двадцать семь. Тысяча шестьсот двадцать восемь. Тысяча шестьсот двадцать девять.

От стены до стены — двадцать шагов. Шаг — примерно миг. Три раза коснуться ладонью камня — шестьдесят шагов туда и обратно — уже мгновение.

Девять тысяч сто сорок шесть. Девять тысяч сто сорок семь. Девять тысяч сто сорок восемь.

Цветные пятна перед глазами появились после восьмой тысячи. Коста жмурился, закрывал глаза, но они, как пропечатанные изнутри, приносили искаженные картины воспоминания и того, что никогда не происходило.

Шестнадцать тысяч девятьсот два. Шестнадцать тысяч девятьсот три. Шестнадцать тысяч девятьсот четыре. Шестнадцать тысяч… девятьсот… пять…

На «девятьсот пяти» Коста сломался — затряс головой, чтобы отогнать мысли и цветные круги, и, на ощупь, устало спотыкаясь во тьме, добрался до столика, жадно выпил сразу треть кувшина и ещё часть вылил на лицо и волосы. Стало лучше, но ненадолго.

Добравшись до циновки, он уселся в позу медитации и привычно закрыл глаза, хотя с таким же успехом можно было держать их открытыми.

***

Сколько он просидел так, Коста не знал.

Иногда время течет странно — растягивается и сжимается, скручивается в спираль, а потом, со всем накопленным потенциалом распрямляется, и бьет в виски со всей силой густого концентрированного напряжения и боли.

Коста знал это ощущение, когда время становится вязким. Тягучим, как густой рисовый отвар. Значит — скоро предел, и он почти достиг его. Не раз и не два, когда мастер Хо гонял его несколько дней подряд до изнеможения, он погружался в это состояние «киселя», когда даже слова и движения окружающих кажутся медленными.

Сейчас все вокруг в этой темноте стало медленным и… опасным. Даже ритм дыхания изменился, как-будто воздух тоже стал вязким.

Сейчас, в карцере, Косте уже казалось, прошла зима. Или две. За декаду, которую он провел на Октагоне после круга испытаний, под руководством Сейши.

Или три. Зимы. Или четыре. Или полжизни. Полжизни — до и полжизни — после.

Сейши. Наставник. Куратор. Учитель.

Все, что он знал, все, чему его учил Мастер Хо перетряхнули, сосчитали, подвергли анализу и оценке, и… рекомендовали выкинуть. За ненужностью.

Потому что, если ты идешь в горы, ты берешь только самое необходимое. Только то, что позволит выжить. Все остальное — лишний груз, который ты тащишь с собой.

И, по мнению Сейши, этого «лишнего», этих «лишних знаний, накопленных за девять зим» было много — Мастер не научил его нужному. И он — Коста — не выживет, если не изменится. Это его новый Учитель сказал прямо.

Изменись или умри.

Коста тихонько застонал, откинулся назад, чтобы расслабить шею, устроился поудобнее, выбрав положение, когда голова болит не так сильно и дышал — аккуратно и через раз, чтобы не потревожить.

Умирать он не хотел. Меняться — тоже. Меняться — больно. Это как будто законченный портрет, который уже нарисован и целостен, един до последнего штриха, нужно править, править, править… до тех пор, пока на пергаменте не проступят совершенно иные черты.

Чужие. Черты.

Ломать характер, ломать привычки, ломать предпочтения, ломать привычные шаблоны реагирования и поведения.

Но ведь тогда это будет уже не он? Верно? Это будет кто-то, кто выживет, кто-то, кто заслужит одобрение Сейши, кто-то, кто сдаст экзамены и закончит обучение, но… будет ли это он — Коста?

И кем вообще является он? Что в нем является той частью, которую нельзя изменить? Сутью, которая отличает его от других?

Коста вытянул вперед руку и пошевелил пальцами, перебирая вязкую тьму.

Пальцы? Нет, пальцы есть у всех. Руки каллиграфа? Писарей много.

Голова, чтобы думать? Нет. Мысли? И опять нет. Все, что он узнал, подчерпнуто из свитков, рассказано Мастером Хо или прожито… но не он один проживал и испытывал подобное — опять не то.