Кто он? Как найти то, внутри себя, что нужно сохранить, спрятать от всех, скрыть… Меняясь внешне, но оставаясь собой внутренне.
Кто. Я. Великий.
Мысли кружились в голове беспорядочными обрывками. Образы приходили и уходили, сменяясь один на другой. Сейчас в его голове почему-то всплыла пиала. Старая пиала из их дома, из лавки Мастера Хо. Выцветшая от времени, с отщербленным с одной стороны краешком, знакомая до последней трещинки.
Пи-а-ла.
Изменись — или умрешь, сказал ему Сейши. И он не понимал — как? Как это сделать?
Ведь, когда разбивается глиняная пиала, вдребезги, разлетается в крошево — можно подобрать и склеить осколки, и даже снова поставить на стол. Но никогда из кусков пиалы не собрать глиняного кувшина или блюдца.
Обожженная в печи пиала не может снова стать податливой глиной, а именно хотел от него Куратор Сейши.
Чтобы он, Коста, забыл, все, что знал и снова стал мягкой глиной в руках нового Наставника. Старый мастер лепил из него каллиграфа, лепил художника, лепил, зима за зимой, но здесь не нужны каллиграфы.
Здесь не нужны художники.
Здесь не нужны безродные ученики.
Здесь не нужны те, у кого второй круг силы.
Здесь не нужны такие, как он — Коста, это за эту декаду он понял отчетливо. Единственное, с чем он пока не разобрался — это почему он здесь. На самом деле. Причина, по которой Глава Арров и Восьмой, оставили его на островах.
«Почему такого как ты, взяли на Остров?» — прозвучал в голове голос Пятого ученика.
Почему. Если бы он знал.
Стань глиной. Стань податливым. Впитай воду знаний, взмеси и тогда, пройдя горнило огня Острова знаний, может быть, ты станешь полезен.
Изменись или умри.
Коста вытянул вперед руку и растопырил пальцы — «пять». Пять заданий дал ему Сейши за эту декаду, каждое из которых было сложным. Пока он выполнил только три.
Сложность заданий была не только в том, как их сделать. Как выполнить, чтобы куратор одобрительно кивнул, стукнув тростью о пол, поощряя.
Сложность была в том, что каждое из заданий Сейши было с подвохом. Коста чуял этот подвох. Нутряной животной дрожью сотен тех, чья кровь текла и пульсировала в его жилах. Чуял опасность, чувствовал, но так и не смог уловить, сколько раз не брал в руки кисть.
Как будто эти задания меняли его.
Исподволь. Мягко. Точнее — он менялся сам, чтобы решить очередную задачу. Как будто с каждым одобрительным кивком Сейши на его портрете появлялись новые штрихи, как будто… учитель рисовал картину, создавая из него — Косты — что — то совершенно новое.
Лепил, думал, прикидывал, набрасывал, проверял, изучал, тестировал результат и выдавал новое задание, корректируя поведение.
Проверял. Сейши проверял его.
И уже не в первый раз, Коста гнал из головы мысли о том, что он — ошибся. И эта ошибка будет стоить ему очень дорого. Найти тех, кто виновен в смерти Мастера Хо, пересидеть несколько зим, пока северные кланы не забудут, как выглядело его лицо, воздать полной мерой тем, кто виновен и, если повезет, сдать на младшего каллиграфа, повысить круг, если повезет, и… вернуться к той жизни, которая была у них до.
Лавка. Собственная. Хороший свет в мастерской на первом и две спальни на втором. Хорошая девушка из хорошей семьи, ученики, дети…
План выглядел очень простым, но, чем дольше Коста был на острове, тем стремительнее таяла надежда.
Слишком много Арры вкладывали в учеников. Слишком странными были подходы к обучению. Слишком разносторонними программы — с частью со-курсников он пересекался всего пару раз на декаде.
Когда ты столько вкладываешь — ты всегда рассчитываешь на отдачу. А отдавать ему нечем. У него не осталось ничего, кроме — жизни.
А жизнь он ценил. И это всё, что у него осталось.
Мастер Хо всегда говорил, что можно исправить почти всё, если ты — жив. Вывернуться, обмануть, солгать, запутать, но — найти выход. С Октагона выхода не было. Точнее, его не видел он — Коста.
Ученики покидают остров раз в зиму, в качестве поощрения за хорошие успехи в учебе. Им дозволено несколько дней развеяться и посетить побережье, иногда даже выдают личные деньги — трем лучшим. Иногда награждают посещением Главного острова или Кланового острова Семьи Арров — в исключительных случаях, так ему рассказал Пятый. Все остальное время покидать остров запрещено, и — фактически невозможно.
Он уже проверил пирс два дня назад — проникнуть на пришвартованную джонку и уплыть нет никакой возможности. Кругом — вода, а он — не умеет плавать. И летать он тоже пока не научился. Единственный ученик из девятнадцати, который регулярно покидает остров — раз в несколько декад — это Пятый ученик.
Коста попытался подружиться с Пятым, но это не принесло никакой пользы. Пятый не помнил ничего, что было за пределами острова и с какой целью его забирают. Или говорил, что не помнит.
Ведь если забирают Пятого, может подойдет и он?
Что будет дальше, если получит джонку, Коста пока не придумал. Как пройти островной щит, как прокладывать курс и как управлять судном.
Сейчас главное было понять — он заключенный или ученик. Если вдруг с учёбой не выйдет, у него должен быть черный выход, способ покинуть остров.
Коста не собирался убегать, не получив всё, что возможно. Но пути отхода просчитывают заранее, если что-то пойдет не так, а не когда пришло время.
И пока путей отхода он не видел. Как будто с Октагона не было выхода, как будто он получил билет на обоз в один конец, и это очень ему не нравилось.
Не нравилось той части внутри него, которая иногда будила его по ночам — протяжным рыком в груди, когда ему снова казалось, что пахнет снегом, Лирнейскими, и он — на верхних плато… Как будто его заперли в клетке, куда он добровольно зашел сам.
Не может быть, чтобы отсюда не было выхода.
Коста встряхнулся рывком, как собака, подпрыгнул вверх, разминая мышцы, и снова заходил от стены к стене — быстро печатая шаг. Все, что угодно, чтобы не думать, все, что угодно, чтобы упорядочить мысли в голове, в которых он начал тонуть.
Один, два, три, четыре, пять…
На третьей тысяче он опять устал так, что еле передвигал ноги, но это была приятная усталость — знакомая. На четвертой тысяче шагов Коста бросил считать и начал петь — всё, что знал. Читать стихи вслух, повторяя с разными интонациями то, что говорил — Лису понравилось бы.
После того, как голос окончательно сел — он охрип так, что мог только сипеть, репертуар закончился — он начал заговариваться и повторяться. А темнота вокруг начала сгущаться и давить, почти физически, заставляя жадно хватать ртом воздух… воздух…
Воздух!
Коста остановился и замер, открыв рот — и высунул язык, пытаясь попробовать воздух — вкус изменился. И — запах. Воздух, до этого пахнущий солью и ветром, стал пресным и… Коста подошел к стене и начал перемещаться, держась, пока не дошел до места, где сверху иногда дул слабый ветерок — окошко, поднял лицо вверх и замер, блаженствуя.
Редкие мелкие капли бесшумно падали вниз из вентиляционного отверстия — дождь. На острове пошел дождь.
Он стоял в полной темноте и ловил капли дождя. Жадно открыв рот. Подставлял лицо, поднимал вверх руки, весь превратившись в ощущения. Вокруг не было ничего, во всем мире не осталось ничего, только он — и редкие капли, бесшумно срывающиеся вниз.
Если бы его спросили… Если бы сейчас дали в руки кисть… Он бы сказал, что это самое прекрасное, что есть в мире. Он бы нарисовал грозу, скалы и бушующее внизу море… парящих сверху птиц, которые ловят молнии… много воды, много дождя, много силы и много света.
***
«Щит» строить не получалось. Коста попробовал, чтобы хоть чем-то занять мысли, но потерялся между реальностями. И после третьего погружения в себя понял, что почти не может различить, где мысленная проекция катакомб в его голове, а где реальный мир карцера. Ему пришлось не раз и не два пнуть стену, до боли, чтобы почувствовать себя живым.
Боль — это хорошо. Боль заставляет чувствовать себя живым. Боль — якорь. Если бы не было боли, не было бы разницы.
Страх можно чувствовать везде — нет разницы, умирать от ужаса здесь, или в своих мыслях. Но — боль… Боль — это якорь. Если ты чувствуешь боль — ты способен чувствовать себя живым.
Если бы рядом был менталист, Коста узнал бы, что только что, опытным путем открыл второй закон из правил безопасности ментальных щитов, и что его открытие неполно — фантомная боль бывает ничуть не слабее физической, которую часто используют, как оружие.
Если бы рядом был менталист, он бы рассказал, что четыреста зим назад — до великой смуты, когда на всех магов с ментальным даром надели ошейники и клеймили печатями, четыреста зим назад его не выпустили бы из-под присмотра как минимум зиму, пока он не научиться строить и управлять щитом.
Если бы рядом был менталист, то он рассказал бы, что щиты так редко ставят «не-носителям» дара, потому что защита может поглотить и потеряться в собственных ловушках — просто. И тогда твой разум окажется в клетке, из которой никто не сможет вытащить. И что ментальная кома превращает тело в овощ.
И, если бы здесь был Рис, то он просто пожал бы плечами — «да, опасность есть, но если реципиент выживет, это окупит всё, и пройдоха Хо сам знал о рисках».
Четыреста зим назад Косту лишили бы щита в связи с нестабильностью родового дара и, собрав тройку — просто снесли бы из головы и хлипкую конструкцию, и воспоминания о том, как нужно это делать. Но… рядом никого не было.
