Тайга Ри – Печать мастера (страница 106)
Коста сдался мгновений через пять. Медленно и хрипло, подбирая слова, рассказал, почему Семнадцатый не достоин доверия, и, ещё не закончил, когда его прервал звонкий хохот.
— Хахахаха… Фух… ххаххаха… это все причины?
Коста кивнул в темноте, забыв, что собеседник его не видит, но Пятый понял.
— Я не знаю, почему наш учитель взял тебя курировать, Сейши всегда особо выделял умных… а ты тупо-о-о-ой… — протянул Пятый назидательно. — Такой тупой, что ащщщ…
— То есть, ты решил, что он не достоин быть в тройке и не достоин доверия, потому что кто-то рылся в твоих вещах…
— И он отдал рисунок.
— И потому что на твоих картинках он выглядит так, как способный на воровство… Фыр-р-р…
Пятый хмыкнул обидно, и громко.
— Рисунок. Это было утром четыре дня назад? На той декаде?
Коста кивнул, потом, вспомнив, что его не видят, угукнул.
— Утро, утро, утро… накануне вечером давали слоеные пирожки с медом? — Пятый потеребил мочку уха, задел Косту и отодвинулся подальше.
— Угу.
— Я тогда спал на крыше, тем утром, — рядом воодушевленно хлопнули в ладоши, — и все видел! Рисунок забрали! Этот тупой идиот нес его открыто. Девятый, восьмой, десятый, и по-моему пятнадцатый.
Коста прищурился.
— Когда я спрашивал его, зачем он отдал рисунок, Семнадцатый промолчал.
— Он может тупой, но гордый! Единственное, что у него выходит — сила, и что он должен сказать, что его прижали вчетвером? Да он не признается в том, что слаб, даже если от этого будет зависеть его жизнь, скорее сдохнет. С этим решили, а вход в дом… если бы ты учился здесь…
— …десять зим… — передразнил Коста.
— …ты бы знал, что вход открывают не только личные печати. Печати Наставников, помощников и некоторых слуг тоже имеют доступ. Вот столько человек — пятый растопырил пальцы на обеих руках и потыкал Косте в плечо — раз, два, три раза. — Так что ты идиот и ещё тупее Семнадцатого! Кажется, я сделал неверную ставку…
— То, что доступ есть у многих, не говорит, что это не…
— Это я рылся в твоих вещах, — перебил Пятерка буднично, и совершенно спокойно. — Поклялся бы силой, но…
Дзинь-дзинь — браслеты-блокираторы стукнулись друг о друга.
Коста отодвинулся в темноте, потом отодвинулся ещё, и, наконец встал, заходив от стены до стены.
— Но… зачем? — Наконец выдал он хрипло.
— Как зачем? — Коста не видел, но готов был поставить, что Пятый закатил глаза. — Ну-у-у-у… ты ту-у-упо-о-ой… должен же я знать, с кем обедаю. Рисунки кстати ничего, не зря тебя хвалят Наставники, мне особенно понравилось, как ты изобразил Третьего… Так что — вопрос — решен? Берем Семнадцатого, и в тройку!
Коста не ответил — добрался в темноте до столика, нащупал второй, оставшийся целым кувшин, и безрезультатно потряс — пусто, пара маленьких капель скатилась вниз.
— Эй, ты слышал, что я сказал? Эй? Так как насчет Семнадцатого?
Коста не ответил — прошел обратно на голос, выдернул из под задницы Пятого последнюю свернутую циновку и постелил в другой части карцера.
— Хей… так и будешь молчать?
Коста не ответил, улегся, заложил руки за голову и закрыл глаза. Ему нужно было подумать.
— Хей, я к тебе обращаюсь!
— Выходите…
— Почему это? Я отказываюсь, — заныл Пятый, осторожно теребя Косту за плечо — тот встряхнулся, закрывая глаза ладонью от яркого света. — Нас закрыли на два дня! Тут можно хорошо спать, никто не тревожит, и не нужно учиться…
— Выходите, я сказал, Наставники сократили вам срок наказания…
После башни, им пришлось посидеть мгновений десять, чтобы привыкнуть — идти они не могли. Просто сели на траву, прислонившись к теплым влажным камням, ошеломленные лавиной обрушившихся на них ощущений — соленый ветер, горячие лучи светила, влажная мягкая трава, запахи, от которых кружилась голова.
— И почему эти идиоты не любят бывать в карцере, — бубнил рядом Пятый, блаженно прикрыв глаза, почти мурлыча от удовольствия. — О-о-о… Великий… как же хорошо… как же… хо-ро-шо… понять, что мир прекрасен и стоит того, чтобы жить можно только после этого каменного мешка… и каждый раз, как в первый… только не выспался, — зевнул он протяжно.
***
Пятый бубнил всю дорогу, Коста сонно тер глаза — утренний горн ещё не трубил, и остров спал… домики спали, корпуса… только в хозяйственной части рядом со столовой, из печной трубы поднималась тоненькая струйка сизого дыма.
— Есть хочется, — широко зевнул Пятый. — В следующий раз вместо карцера пусть отправят отрабатывать в кухню… только идиоты считают место, где столько еды наказанием…
Коста молчал и щурился — глаза до сих пор слезились от яркого света. На тропинке, которая вилась по холму, на развилке, Коста поймал Пятого за рукав, когда тот вприпрыжку развернулся на дорожку к столовой.
— Мы договорились?
Пятый торопливо закивал в ответ, дернул рукав, но Коста держал крепко.
— Не слышу.
— Да, договорились! Ещё ночью, видит Великий, я не думал, что ты будешь так расстроен, — Пятерка округлил глаза, улыбнулся — самой невинной из своего арсенала улыбок и захлопал ресницами.
— Никогда. Больше. Не. Трогать. Мои вещи и м-м-м-о-о-и-и-и…ки-и…
— Кисти! — Пятый выдернул рукав и расправил помятую рубашку. — Не трогать твои вещи, твои кисти, твои пергамент, твои сухари, твои тумбочки, твои тапочки, ничего не трогать! Я понял, понял… только не заикайся!
— С-с-спр-р-ро-с-с-и, и…
— Спроси и ты покажешь!
— …и я покажу сам. И отвечу.
— Да понял я, понял! Во имя Великого хватит уже! — тараторил Пятый, оглядываясь на корпус, где из трубы столовой вверх полз серый дымок.
— Ни-и-икогда больше. Иначе наша связка закончиться в тот же момент…
— Да понял я, понял! Понял! — широко улыбнулся Пятый и вприпрыжку поскакал в столовую.
***
Через мгновение Пятерка перешел на шаг, а потом совсем остановился, оглядываясь — улыбка с лица стекла, как будто ее и не было.
Он проследил, как Шестнадцатый свернул на тропинку к своему домику, и, когда тот скрылся за поворотом, осторожно потрусил следом, держась кустов и деревьев.
***
Семнадцатый уже встал и собирался в помывочную — перекинул через плечо полотенце и взял бутыль с мыльным корнем.
Коста зашел, и молча встал у двери, перегородив выход.
— Отойди, — недовольно и сонно рыкнул Семнадцатый, когда безрезультатно пытался молча сдвинуть его с места. — Свали с дороги, я сказал…
Коста не шелохнулся.