Татьяна Томах – Невидимые двери (страница 7)

Он проезжал с утра лошадь – как обычно. Нового, недавно купленного жеребца, чистокровного араба, тонконого трехлетка, черного и норовистого, как дьявол. В первые полчаса араб задавал жару – на рыси то козлил, то закидывал голову, пытаясь встать на дыбы – и раза два ему это удалось; а на галопе несколько раз пытался понести. В общем, демонстрировал все признаки скверно выезженной лошади. В конце концов, Леслав слегка отдал ему повод – и позволил вволю поноситься по кругу манежа, втаптывая в свои собственные следы свежие опилки. Когда араб начал уставать, Леслав взял повод жестче, и заставил жеребца укоротить галоп, а потом перейти на шаг. И на этот раз араб послушался не с десятого раза, а всего лишь со второго.

– Вот и умница, – похлопав по черной, блестящей от пота, шее, похвалил его Леслав, сам взмокший от напряженной борьбы с жеребцом. Араб фыркнул, насторожил уши, покатал во рту железо, словно раздумывая, не прикусить ли его еще раз, и нерешительно покосился на Леслава, закатывая умный, сливово блестящий глаз.

Потом они минут десять смирно пошагали по кругу, вполне довольные друг другом, – вспотевший, роняющий клочья пены, но еще полный задора, жеребец, и внимательно наблюдающий за ним в ожидании очередного сюрприза, Леслав. Жеребец был хорош. Очень хорош, только с ним нужно было повозиться. А Леслав любил лошадей, с которыми нужно было возиться.

Он даже придумывал иногда для себя крохотную иллюзию – будто он сам Заклинатель лошадей, а не Создатель иллюзий. И тогда разговаривал с лошадьми и прислушивался к ним – представляя, что они отвечают.

Как бы он хотел, чтобы так было. Быть бесполезным по нынешним временам – и никому не нужным Заклинателем лошадей. Впрочем, тогда он бы выезжал лошадей не для себя – а для каких-нибудь богачей, достаточно сумасбродных, чтобы увлекаться таким дорогим и несовременным хобби.

Это случилось, когда он уже ничего ожидал. Леслав успел соскочить с седла и ослабить подпруги, собираясь вести жеребца в денник. Успокоившийся араб заинтересованно обнюхивал широко раздутыми ноздрями кусочек сахара на ладони – залог мира и начинающейся дружбы. И тут позади, за спиной Леслава, что-то звякнуло. Жеребец испуганно отпрянул в сторону, прижав уши и косясь на источник звука, и Леслав, пытаясь поймать ускользающий из ладони повод, потерял равновесие. Он падал, кривясь от боли, на неловко, с хрустом, подогнувшееся колено; потолок манежа поворачивался над головой, заслоняя весь мир. А потом потолок – и весь мир – но) заслонило иссиня-черное, поджарое брюхо взлетевшего на дыбы жеребца. Леслав уже почти видел, как копыта, судорожно мельтешащие в воздухе в поисках невидимой опоры, опускаются – и всей полутонной тяжестью лошадиного тела размазывают по опилкам манежа неловкое и жалкое человеческое тело.

Нога-таки не подвела, повернулась в последний момент и вытолкнула Леслава в сторону. Он упал, сгруппировавшись и откатываясь в сторону – за секунду до того, как грохнули вниз – как раз на то место, где он только что был – тяжелые копыта.

Он даже не упустил повод и сумел удержать прянувшего было в сторону хрипящего жеребца. И почти успокоить его.

– Ну, ну, малыш, – ласково пробурчал Леслав, чувствуя, как торопливо и тяжело колотится сердце. Похлопывая едва не убившего его “малыша” по выгнутой шее, осторожно перебрал в руках поводья, пресекая дальнейшие возможные попытки араба еще как-нибудь порезвиться. И только тогда обернулся – к источнику звука, так перепугавшего жеребца.

Источником была железная лопата, с размаху грохнувшаяся на пол, а теперь зажатая в руках молоденького конюха с испуганно выпученными глазами.

– Вы что же это, – прошипел Леслав, косясь на поджимающего уши жеребца. Хотелось наорать, но орать было нельзя, чтобы опять не напугать коня. – Вы что лезете в манеж, когда он занят, а?

– Я, э-э. . простите, господин Тот, – забормотал конюх, прижимая к себе треклятую лопату.

– Ладно, – буркнул Леслав, – Лопату положи. Осторожно! – и, прихрамывая подвел жеребца к растерянному конюху.

– Отведешь, – велел, передавая повод.

Выволочку надо было бы этому идиоту устроить, но неожиданно, именно сейчас Леслав почувствовал, как сильно устал. И что вот если он немедленно не присядет – или, лучше, не приляжет куда-нибудь, то измученное тело проделает это помимо его воли, плюхнувшись в эти чудесные свежие опилки. Провожая взглядом вороной круп пританцовывающего жеребца, Леслав подумал, что, наверное, уже слишком стар для укрощения чистокровных норовистых коней. И, к сожалению, он не Заклинатель – как бы ему ни хотелось себя в этом убедить.

И, наверное, эта мысль была самым скверным, что случилось с ним за это утро.

Слишком стар. Вся беда была в том, что он не мог точно определить, насколько. Мысли о возрасте в последнее время посещали его довольно часто. Как и сладковатый привкус страха – всякий раз, когда Леслав собирался посмотреть в зеркало. Возможно, следовало бы обратиться к врачу, но Леслав не знал, как описать то, что с ним происходит.

Видите ли, доктор, я Создатель иллюзий. Незарегистрированный, кстати. Да, я знаю, что за это положена тюрьма, потому что влияние мастеров иллюзий на незащищенный мозг человека – без заключения договора и явно выраженного согласия субьекта – строго запрещен.

К тому же, я именно Мастер. Мои иллюзии – не слабенькие поделки жриц из домов удовольствий. Те развеиваются без следа, стоит жрице прервать телесный контакт с клиентом.

Я же… Я могу поддерживать долговременные о очень качественные иллюзии.

Я меняю внешность, исправляю воспоминания и память. И выстраиваю целые иллюзорные жизни вокруг самого себя. И включаю в эти иллюзии и свой собственный мозг. Так, что я начинаю не просто играть – но и жить внутри этой иллюзии. Потому она получается такого качества, что ее почти невозможно обнаружить – и раскрыть.

Но сейчас, кажется, я слишком увлекся.

Я решил спрятаться подальше… подальше от своих прежних лиц и жизней.

Я придумал старика. Нелюдимого и желчного, богача с безобидной придурью. Любителя лошадей, который мечтал стать заклинателем, но не получилось. Зато у него роскошный дом и парк с воздушным куполом, сейф с сокровищами – и даже потерянная когда-то давно и снова обретенная дочь.

Но теперь мне кажется, что я старею быстрее, чем следует. Каждый день у меня появляется по новой морщине и седеет еще одна прядь волос. Я отпустил бороду, чтобы не бриться – и не видеть себя в зеркале каждый день, и чтобы моя дочь как можно позже заметила то, что происходит со мной.

Леслав знал, что есть такая болезнь – преждевременное старение, но он был уверен, что это не имеет к нему никакого отношения. Причина была иной. Леслав знал это, точно так же, как знал, что никакой врач ему не поможет.

Причина лежала на бархатной подушечке в несгораемом потайном сейфе в кабинете Леслава Тода.

Там же была заперта еще одна, потайная жизнь Леслава, к которой он теперь почти не обращался. Денег пока хватало, и он решил, что пора остановиться.

Но ему казалось, что когда его руки снова заворожено тянулись набрать код на дверце этого сейфа, – нет, он даже мог поклясться, что иногда слышит хихиканье, доносящееся из-за этой дверцы… Интересно, может ли эта штука на самом деле хихикать? И вообще, что она еще может? За все в жизни надо платить; и возможно, время, все туже закручивающее свои змеиные кольца вокруг стремительно стареющего Леслава, и было той самой расплатой. . .

Этой весной, впервые почувствовав на своей шее дыхание старости из последней, придуманной жизни, Леслав попытался подсчитать, сколько ему лет.

Он никогда не знал точно ни дня, ни года, ни места своего рождения. Леслав был сиротой. Подкидышем. Мачеха-жизнь не особенно-то баловала его в детстве праздничными тортиками, на которых можно подсчитать количество зажженных свечек.Он вообще почти не пробовал на вкус ни тортиков, ни праздников – до тех пор, пока не понял, что подобных удовольствий можно прождать всю жизнь, если не научиться находить и брать их самому. Даже в том случае, если тебе никто и не собирался их давать. А еще он неожиданно понял, что у него, оказывается, есть для этого прекрасный инструмент.

Мастерство Иллюзии.

И теперь он завершил свою самую лучшую иллюзию.

Он полагал, что если она будет раскрыта, ее назовут Иллюзией века. Это подогревало самолюбие. Чуть-чуть. На самом деле, Леслав не хотел, чтобы все открылось. Более того, в последнее время он все сильнее боялся, что это произойдет. Наверное, он просто устал жить в напряжении. Хотелось, наконец расслабиться, отдохнуть, насладиться спокойной и обеспеченной жизнью, которой он с такими усилиями рвался долгие годы. Усилия увенчались успехом – даже большим, чем он когда-либо рассчитывал.

Счет в банке, выраженный суммой с изрядным количеством нулей, новый роскошный дом, который Леслав построил по собственному эскизу. Эскиз напоминал рисунок ребенка, влюбленного в волшебные сказки. Дом получился похожим на замок – с башенками, галереями, зимним садом, роскошной библиотекой, не менее роскошным винным погребом, и огромной пристройкой, включающей в себя конюшни и два манежа – открытый и зимний. Что еще нужно человеку, большую часть своей жизни прожившему в нищете, тайно и безнадежно мечтая о королевсой роскоши – шелковых рубашках, дорогих винах, хороших книгах и арабских лошадях?