Татьяна Томах – Невидимые двери (страница 6)

Теперь журналисты злорадно предрекали, что Яппелю придется пойти по стопам Агасиса со своим нелетающим змеем. Хотя это уже будет не ново и не так интересно.

И вот, словно в ответ на все эти терзания Яппеля, в Уральских горах явился черный единорог.

Когда факт появления единорога был подтвержден почти десятком независимых свидетелей, в торг включилось еще несколько любителей мифозверей – и, конечно, Агасис. Он с ходу предложил за единорога два миллиона евродолларов, заставив стушеваться остальных претендентов. Яппель тут же перебил цену Агасиса.

А к августу единорог стоил уже три миллиона.

Он обернулся несколько раз. Казалось, жена смотрит ему вслед за закрытой дверью. Она все знает, – подумал Сомбра. Во рту стало кисло от металлического привкуса – даже не страха, а обреченности. Привкуса медной монеты, которую затолкали под застывший язык, насильно раздвинув холодные губы. Как будто сам Сомбра уже был мертвецом, безвольной слепой тенью, и теперь кто-то другой вел его по дороге, в конце которой возле черной реки ждал сумрачный старик на призрачной дряхлой ладье.

Глупости. Умирать было не ему. Не его ждал сейчас старик возле черной реки. Но от этой мысли становилось еще хуже. И от понимания, что уже ничего не исправить.

Что я могу? – подумал Сомбра. Ничего. Обычно этот ответ успокаивал его.

Кто я? Просто тень.

Всегда был. Незаметный. В тени более успешных и богатых друзей. Невидимка.

Странно, что Альма заметила его.

Они сидела в шумной компании, куда Сомбру привел друг – один из тех, успешных и удачливых.

И казалось, будто она сидит не вместе со всеми – а одна. Смотрит сквозь всех, не замечая их. И ее будто почти никто не видел.

– Кто это? – спросил Сомбра.

– Где? – удивился друг. Потом разглядел. – А! Бывшая звезда. Упавшая. Точнее – не взлетевшая. Не знаешь? Они с женихом играли вместе. Он – на фортепьяно, она – на флейте. Говорят, у обоих был дар сирен. Официально не зарегистрированный. Регистрация же обязательна для певцов, именно тогда воздействие считается очевидным. А просто игра на фортепьяно…ну так…говорят, слишком слабое действие, недостаточно, чтобы заворожить. Хотя их концерты собирали всегда полные залы. Они были талантливы, оба. Увлечены музыкой. И друг другом.

– Были? – уточнил Сомбра. Он что-то такое припомнил. В новостях. – Пианист, который умер за роялем?

– Да. Кажется, сердце. Она с тех пор тоже не играет. Не знаю, на что живет. Наши девчонки с ней учились, иногда приводят ее за компанию. Но, кажется, ей все равно.

Альма тогда была похожа на тень. Бледное лицо, прозрачные глаза. Худые плечи, острые косточки на ключицах. Дунешь – и улетит. Растворится, как дым. Как творение мастеров иллюзий, которое исчезает, стоит им отвести руку.

И такая же прекрасная. Идеальная.

Сомбра иногда думал – может, это так и есть?

Может, сама Альма и есть иллюзия?

Уже потом, когда он, действительно, подсел на иллюзии, ему все чаще стало это казаться. Что Альма тоже – его выдумка. Что на самом деле ее нет.

Может, так было потому, что в иллюзиях он почти всегда заказывал ту жизнь, которая у них с Альмой так и не сбылась.

Ту, в которой Альма его полюбила. И они оба были счастливы.

Сперва, конечно, он пытался придумать эту жизнь наяву. Для них обоих.

Но видел, что все получается не так.

Он ей не подходил. Был не таким. Тенью того, кого она помнила.

Иногда Сомбра удивлялся, почему Альма вообще выбрала его. Возможно, как раз поэтому? Потому что он всегда умел быть тенью. Незаметным. Появляться только тогда, когда ей было нужно. Не обижаться, когда она смотрела сквозь него. Когда называла чужим именем.

Он понимал, что и сам не представляет собой ничего особенного. И что, в общем, ничего не может дать Альме. Но он старался.

Решился бросить надежную, но малоденежную работу, влезть в рискованный проект. Игра «твой идеальный мир» с эффектом погружения. Проработанные локации, отличная графика. Никаких квестов и монстров, наоборот. Казалось бы, востребованный запрос – когда реальный мир катится в пропасть, кому не захочется найти убежище хотя бы в мире придуманном. Где можно дышать на улице без масок, где за удовольствие прогуляться по аллее среди живых деревьев не нужно платить бешеные деньги.

Но оказалось, это никому не нужно. Зачем пытаться вжиться в чужой выдуманный мир, если любая жрица иллюзий подарит тебе собственный мир. Вытащит из подсознания самые потаенные желания и мечты – и заставит тебя поверить, что это все сбылось наяву. Пусть ненадолго, но зато так ярко. А попробовав один раз, ты будешь возвращаться туда снова и снова.

Зависимость от иллюзий, создаваемых жрицами и мастерами, в последнее время все пытались признать аналогом наркотической – с применением соответствующих законов и ограничений – но пока эти законы не проходили. Физический вред здоровью не доказан, а что до привыкания – мало ли… кто-то увлечен сериалами или книгами, кто-то компьютерными играми – что ж, не запрещать же теперь это все.

Идея с игрой провалилась, так и не взлетев. Деньги закончились, остались одни долги.

Нужно было, наверное, как-то рассказать это Альме, но он не знал как. И имеет ли это какой-то смысл сейчас, когда она умирает.

И что он может сделать. Как всегда – ничего.

Просто вложить свою руку в ладонь невидимого поводыря и идти следом за ним. Потому что все равно ничего не разглядеть в темноте. Потому что все равно, другой дороги нет.

В темноте было ничего не разглядеть. Сомбра нашарил вслепую на стене допотопный выключатель. Он снимал комнату из самых дешевых, в старом доме, с древними коммуникациями. Менять здесь ничего не хотелось. Временное убежище. Именно так он себе и сказал три года назад, когда пришлось сюда перебраться из офиса. Временное убежище от временных трудностей.

Замысловатые лабиринты из вранья, которые Сомбра выстроил в своей жизни и где порой уже сам терял ориентацию, были той же природы. Временные убежища от временных трудностей. Хотя, большей частью они выстраивались сами собой – наспех возведенный зыбкий свод искал опоры в надежных стенах, угрожая рухнуть под грузом тяжелой правды, а стены предполагали новые своды, уводя призрачный коридор все дальше от действительности.

Медная монета лежала за щекой, замораживая до бесчувственности язык, горло и дыхание. Не его плата. Для женщины, которая вложила доверчиво свою руку в его ладонь, а Сомбра привел к черной реке.

В детстве она терпеть не могла обычные девочковые игры. Куклы-принцессы с капризными личиками, которых нужно было обряжать в замысловатые одежды, усаживать за игрушечным столом и поить пластмассовым чаем. Скукота. Или, еще хуже, толстые пупсы, которые пытались прикинуться настоящими – моргали жуткими стеклянными глазами, шевелили руками, и даже притворялись, что умеют говорить. Как будто механическое хныканье и повторение невпопад: «Меня зовут Жени, а тебя?» могло сойти за человеческий разговор. Если играть по правилам, то есть, отвечать словами из цветной книжечки-инструкции, которые знал пупс, казалось, что он, и правду, умеет говорить. «Жени, хочешь есть? – Хочу. Ням-ням. – Жени, что ты хочешь на обед? – Ягодный кисель Фрусти полезен и мальчикам и девочкам». Ну разве так говорят нормальные дети? Аля быстро раскусила, что пупс просто прикидывается живым, а на самом деле… Что он хотел на самом деле, Аля не понимала, и от этот пупсовые притворства становились еще более жуткими. Под кружевной распашонкой, на розовой мягкой спинке («Жени щекотно, хи-хи», – верещал пупс, дрыгая ногами и норовя вывернуться из рук) Аля обнаружила хорошо замаскированную крышечку. Крышечка скрывала жуткие внутренности пупса – клубок черных, неторопливо шевелящихся змей.

«Меня зовут Жени, а тебя? Ням-ням.», – бормотал пупс и настойчиво скреб по полу скрюченной ручкой, пытаясь подползти к Але. Скалился голодно и одновременно заискивающе, а черные провода шевелились под кружевной распашонкой. Ужас сдавил горло, Аля не могла не то что кричать, но и дышать, пятясь от распластанного улыбающегося монстра.

Но папа каким-то невероятным образом услышал беззвучный Алин ужас и пришел ее спасать. Опомнившись, Аля с рыданием бросилась ему за спину.

– Детка, детка, – успокаивал ее потом папа, обезвредив напугавшее дочь чудовище. – Это просто игрушка.

– Глупая, глупая игрушка, – хмуро ответила Аля, немного смущенная из-за своего неожиданного испуга. Пупс, быстро и бесстрашно нейтрализованный папой – неподвижная раскоряка в мусорном пакете – выглядел безобидно и даже жалко.

– Глупая, – согласился папа. – А давай с тобой сыграем в хорошую игру? Вот, смотри, я сейчас тебе объясню правила.

Ход 2.Число шагов, которые игра позволяет сделать игроку, всегда случайно

Ему сообщили, что у Королевы два лица.

И что ни одним из них она никогда не улыбается.

Элисео Диего

Как раз в августе Леслав Тот почуял что-то неладное.

То есть, он всегда знал, что когда-нибудь эта игра тоже закончится. Наверное, просто не хотел верить. И когда запах опасности настиг его – как острый запах подкравшейся лисицы достигает ноздрей перепуганного кролика, чтобы теперь гнать его до тех пор, пока он не выбьется из сил – Леслав оказался к этому совершенно не готов.

Он надолго запомнил день, когда это произошло – когда первый за последние несколько лет и, почти незаметный, булавочный укол беспричинной тревоги пощекотал его задремавшее от спокойной жизни чутьё. Хотя, нет – причины для тревоги были – они были всегда, а чутьё до этого не раз спасало ему жизнь. Просто последние события его жизни были настолько приятными – пожалуй, даже, чрезмерно, – и Леслав, привыкший всегда быть настороже, как упомянутый кролик, позволил себе немного расслабиться. И когда запах тревоги пощекотал его ноздри – легонько, так, что этого можно было не заметить, Леслав Тот пропустил это мимо.