Татьяна Томах – Невидимые двери (страница 9)

– С ногой? Пустяки, – абсолютно честно ответил он, – Иди, опоздаешь.

И с улыбкой понаблюдал, как плюхнув на столик недопитый стакан, и, подхватив сумку, она умчалась. Золотокожий, бело-шелковый, смеющийся метеор. Славная девочка. Искренняя, добрая и умненькая. Не утратившая способности по-детски радоваться и восторгаться – интересным книгам, интересным людям, новому, похожему на волшебный замок, дому, красивым платьям.

«Хоть что-то – подумал он, – в этой придуманной жизни осталось настоящим. Хоть что-то, кажется, я сделал толковое. Надо будет придумать что-нибудь насчет моего исчезновения, чтобы она не очень огорчалась. Предположим, что я уже умер пару лет назад, и она уже почти об этом забыла…»

Сейф, как и полагается, был искусно замаскирован среди книжных полок. Леслав неторопливо набрал шифр, повернул ключ, и с усилием приоткрыл тяжелую бронированую дверцу, не очень-то понимая, зачем он это делает.

Посох лежал, как обычно, на длинной бархатной подушечке. Как маршальский жезл. Или королевский скипетр. Обыкновенная, кривоватая, с неровно обрубленными сучками, необработанная палка, чуть больше метра длиной. Темно-серая толстая кора местами потрескалась, и сквозь эти узкие трещины нежно светилось золотисто-розовое дерево.

Леслав протянул к нему руку и осторожно потрогал шероховатую поверхность. Кора казалась теплой и упругой, и чуть влажноватой, как будто посох был только что срублен и очищен от сучьев. За последние десять лет, пока он принадлежал Леславу, посох нисколько не изменился. Во всяком случае, Леславу так казалось. Но, возможно, с этой штукой ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

– Ну, что, – тихо спросил его Леслав, поглаживая теплое, золотисто сияющее сквозь трещины коры, дерево. – Что ты устроишь мне в следующий раз? Может быть, зацветешь ? …Ведь это твои штучки, а? Потому что уж в данном случае, я к этому непричастен, – и Леслав опять неприязненно покосился на развернутую на столике газету, где жирными черными, как будто пляшущими от волнения буквами, возвещалось, что с сегодняшнего дня удачливый охотник за единорогом может получить за свою добычу уже три миллиона евродолларов….

Ход 3.Назначение ролей происходит в самом начале игры

Смерть наплывает, как лицо ребенка,

приникшего к стеклу снаружи

Элисео Диего

… Как раз почти три миллиона настучал на своем калькуляторе с золочеными кнопочками стройный красавчик доктор, косясь на Сомбру – не то сочувственно, не то ехидно – не то просто равнодушно. Из-за тонированных стекол дорогих очков выражение было точно не разглядеть. Очки, как подозревал Сомбра, надевались доктором для солидности – и еще, возможно, чтобы скрыть от посетителей хищный алый блеск. Вряд ли у Мастера крови могло быть плохое зрение.

Это лето было очень жарким, прокаленный солнцем воздух не успевал остывать за душные, не приносившие облегчения, ночи, и разогревался все сильнее и сильнее, к началу августа достигнув, казалось, некоторого ослепительно горячего пика. Точки, после которой начинает закипать кровь в измученных пеклом человеческих телах. Чтобы доехать до клиники пришлось пробираться почти через весь город, напоминающий сейчас раскаленную на огне сковороду. Сковороду, на которой заживо медленно поджаривались, хватая ртом разогретый воздух, глупые люди-рыбки, судорожно бьющиеся о горячий металл агонизирующими телами.

Клиника была суперсовременная, дорогая. Прохладный полумрак обнял горячее тело сразу за бесшумно сомкнувшимися дверьми. Уютная, респектабельная прохлада по-хозяйски располагалась здесь везде – и в кабинетах, и в длинных, устланных мягкими коврами коридорах, и даже в роскошной зеркальной кабине лифта. У лифта и в нишах вдоль коридоров стояли в кадках настоящие живые деревья. Сомбра украдкой потрогал нежные листья, убеждаясь, что это не синтетика. Конечно, у такой клиники был свой приходящий Заклинатель растений.

Прохлада трогала нежными лапками вспотевшую кожу, щекотала мурашками, вползала под прилипшую к телу влажную одежду – и заставляла Сомбру поеживаться – и чуть ли не клацать зубами. То ли от нежданного холода, то ли от волнения.

Он опять почувствовал себя совершенно нелепым в этом роскошном кожаном кресле – под ласковым дуновением невидимых кондиционеров, перед лживо-добродушной улыбкой доктора, одна булавка в галстуке с алой каплей рябина стоила полугодовой зарплаты Сомбры.

– Ну вот, – сказал доктор, улыбаясь еще шире. Зубы они у него оказались обыкновенные, верно, насчет Заклинателей крови все врали – вампирских клыков во рту этого доктора не оказалось. – Вот где-то так. Плюс-минус десять-двадцать тысяч.

– Ага, – согласился Сомбра, у которого плыло в глазах. Он никак не мог сосредоточиться и еще раз пересчитать количество нулей на повернутом к нему серебристом циферблатике. Десять-двадцать тысяч – то есть незначительную, по мнению доктора, добавку к сияющим на циферблатике трем миллионам Сомбра зарабатывал за год.

– Ага, – повторил Сомбра, пряча под стол задрожавшие руки. – Скажите, а нельзя сделать это все в рассрочку?

– Ну, э…– приветливость растаяла на холеном лице. – Знаете ли, молодой человек, тут не банк. Возьмите ссуду, если у вас финансовые неприятности, – он развел руками – узкими длиннопалыми ладонями. Сгреб в одно движение рекламные проспекты, которые он до этого показывал Сомбре, и аккуратно придавил их золоченым калькулятором. И выжидательно посмотрел на посетителя, давая понять, что беседа закончена.

– Я отработаю эти деньги. Очень быстро, – сказал Сомбра, зная, что лжет – и зная, что все больше скучнеющий доктор по ту сторону стола это понимает.

Три миллиона, деленные на десять тысяч – триста лет, при условии, что Сомбра не будет при этом есть, пить и тратиться на жилье. И что он проживет эти триста лет – как библейские пророки.

Сомбра почувствовал себя нищим и жалким. Не человеком – раздавленным в бесформенную и безликую человеческую тень в мятой дешевой рубашке. Совершенно плоскую и незначительную тень, на несколько мгновений, по ошибке затронувшую безупречное изящество этого роскошного кресла. Тень-самозванец перед роскошно одетым и благоухающим дорогим одеколоном королем, который снисходительно терпит краткое присутствие этой жалкой тени.

И Сомбра возненавидел – свою беспомощность и нищету, и это терпеливое снисхождение, равнодушно посматривающее на него с поднебесных высот докторского кресла.

Просто тень. Он всегда был тенью – особенно для таких, как этот доктор. Для заклинателей, случайно получивших какой-нибудь особенный дар, сделавший их уникальными. Успешными и богатыми.

– Я …серьезно. Я достану их из под земли, доктор, – повторил он уже более твердо. Почти решившись в эту минуту, под досадливым взглядом из-под золотой оправы дорогих очков – на убийство, ограбление, угон самолета, взятие заложников – все, что будет необходимо для добывания этих недостижимых трех миллионов.

Он отметил неожиданное изменение своего голоса – от вежливо-просительного до хриплого, почти угрожающего, протяжного, как звериный рык. И увидел, как

Доктор вздрогнул – еле заметно, испуганно блеснув на Сомбру настороженным взглядом из-под своих очков, и одна его рука соскользнула под стол. “Сейчас” – с глухим отчаянием подумал Сомбра: “Сейчас он позовет охрану, и вышвырнет меня отсюда”

Он стиснул зубы, борясь с двумя противоречивыми желаниями: одним прыжком перемахнуть через стол и раздавить в ладонях белую холеную шею доктора; и одновременно – с желанием броситься перед ним на колени.

У Сомбры опять помутнело в глазах – сильнее, чем тогда, когда он разглядывал цифру на калькуляторе. Он сдержался с большим трудом, понимая, что нельзя делать ни того, ни другого. Ни умолять, ни убивать. Потому что то, что он мог сейчас сделать, ничего не меняло. Для Альмы. И ему, в который раз за последнее время, захотелось завыть от своего бессилия. Как воет дикий зверь, поняв непреодолимость решеток своей клетки.

– Она умрет, – хрипло сказал Сомбра, глядя как подрагивает пульс на белой шее доктора. Кажется, медленнее, чем у обычных людей. Интересно, Заклинатели крови действительно пьют кровь у своих пациентов? Или это тоже сказки – как и вампирские клыки?

И легко ли их убить – если, например, сжать эту белую шею в руках? Если бы только это что-нибудь изменило…

Доктор вздрогнул – будто улышал эти мысли.

– Я вам сочувствую, молодой человек, – мягко сказал он. Но Сомбра услышал в его голосе – не растерянность, с которой доктор потрогал золотую оправу своих очков, и не сочувствие, о котором он говорил – а беспощадность.

«Вероятно, они уже вообще не люди, – вспомнил Сомбра статью, в последнее время разошедшуюся по сети. Она объясняла очевидное, уже понятное всем, кто хоть немнго задумывался о происходящем. Просто мало кто решался произнести это вслух.

«Дар или стихия со временем захватывает носителей все сильнее, постепенно вытесняя из них человеческое, – писал анонимный журналист, – … и обычным людям становится все сложнее договориться с ними. Перед нами самый, пожалуй, значительный парадокс нашего времени. Потому что Одаренные появились как посредники между людьми и вышедшими из под контроля стихиями, с которыми сами люди уже потеряли возможность договариваться».