Татьяна Томах – Невидимые двери (страница 3)

– Возвращайся, – тихо попросила Альма эту тень. – Я буду ждать.

– Скоро, – ответил Сомбра, – Я вернусь скоро. Ты даже не заметишь, что меня не было.

Он, конечно же, врал.

Он не собирался возвращаться.

Изломанная тень дрогнула, метнулась вбок и исчезла.

Бесконечно медленно закрывалась дверь. Альма опять будто раздвоилась и очутилась одновременно внутри старого, много раз виденного фильма – и снаружи. В уютном кресле кинотеатра, с ведерком вонючего поп-корна в дрожащих ладонях.

Она двигается, говорит, живет – не зная будущий сюжет, а только смутно предчувствуя.

И одновременно смотрит кино, вспоминая, что произойдет в каждую следующую секунду. И знает, что именно сейчас мучительно долго тянется последнее мгновение, когда еще все можно изменить. Сейчас та самая точка истории, где сценарист задумался, замерев над незавершенным текстом. Точка, где сюжет мог резко повернуть в любую сторону.

У нас все могло бы быть по-другому, – подумала Альма.

Если бы.

Если бы я никогда не встречала Марка.

Если бы он не умер.

Если бы я смогла смириться с его смертью. Перестать тревожить его тень, видеть ее, говорить с ней – и любить ее. Бесплотную тень мертвеца – вместо живого человека. Так долго, что этой памятью, словами – и любовью к мертвецу, я превратила в тень живого человека.

А саму себя – в мертвеца.

Она с отчаянием смотрела в захлопнувшуюся дверь.

Только сценарий уже написан, фильм снят, актеры сыграли роли. И изменить на самом деле ничего нельзя. Вернуть на место обломок разломившейся скалы. Остановить лавину, которая уже летит вниз по склону, сминая все живое в обломки, пыль и пепел. Разве можно сейчас изменить правила игры?

Разве можно задержать летящий в пропасть камень?

***

У тебя камень вместо сердца – бывало, говорили ему. А Леслав только улыбался. Так и надо – думал он. Так и должно быть. По-другому мне нельзя. Я погибну, если будет не так.

Как еще выжить мастеру иллюзий, который меняет лица, жизни и имена с легкостью, с которой модник меняет наряды. Каждый день – новый, а старый – тут же забыть, швырнуть в угол гардероба, пусть прислуга вынесет на помойку или беднякам в церковь, куда угодно. Сброшенная змеиная шкурка, кому она нужна, только неудачникам, которые не умеют выращивать свою собственную, каждый раз новую, блестящую и красивую.

Но потому же не стоит увлекаться. Нельзя прирасти к этой шкурке своей кожей, иначе это будет слишком больно. И тем более – сердцем.

В очередной раз отбросив прочь старую одежду, имя, внешность и жизнь – что тогда делать с сердцем, которое вросло в эту жизнь, позволило запутать себя паутиной привязанностей, и хуже того – чувств? Рвать по живому, корчиться от боли, умирать каждый раз, прощаясь с очередной иллюзорной жизнью?

Ну уж нет.

Лучше уж жить с камнем вместо сердца, которое не привязывается ни к чему и ни к кому.

Только один раз Тадуеш ошибся.

Один раз позволил сердцу ожить. Впрочем, он вовремя спохватился и успел сбежать, пока все не зашло слишком далеко. Пока он не врос в ту, очередную придуманную жизнь, очередной образ.

Ах, как он был хорош! Романтик, бродяга, поэт и музыкант. Какие стихи он писал. И как нежен был изгиб гитары под ладонью и послушны струны. И как нежна кожа той женщины…И музыка…Музыка была во всем. В ее глазах и движениях, в тихом голосе. В бесконечной нежности взглядов и прикосновений. В рассветах и закатах, которые они встречали вместе.

Она была не совсем человек – как и он сам. Видно, поэтому, так все и сложилось.

Создатель иллюзий и Заклинательница цветов. Садовница.

Она умела обращаться с цветами, и не особенно – с людьми. И сама была, как цветок – ранимая, нежная, красивая. Под ее волшебными руками оживали даже умирающие цветы. И Леслав. Он был тогда растоптан и раздавлен – и сам себе напоминал ошметки раньше бодрого и колючего кактуса, рамазанные по пустыне колесами джипа босса Солано. Кто же знал, что проклятый Солано не поддается иллюзиям. Кто знал, что он просто притворялся.

В будущем Леслав больше не допускал таких ошибок. Всегда проверял. Сперва осторожно выяснял, не иммунен ли, случайно, к иллюзиям его новый противник. Не сорвется ли из-за этого новая игра.

А тогда он был изранен не только физически, но и душевно. От него остались те самые ошметки.

Но садовница Флора собрала Леслава снова – из этих ошметков и колючек. Как будто, он и вправду был, растоптанным полумертвым растением. Она не боялась испачкать руки и поранить нежную кожу. А ведь он бывал с ней груб. И язвителен, и мрачен. Отвратительным типом он иногда был, как она только вытерпела.

Потом, конечно, опомнился. Придумал – специально для нее – бродягу, поэта и музыканта. Ей понравилось. Всем такое нравилось, но для нее он особенно постарался.

И он так увлекся, что сам не заметил, как начал врастать в эту, придуманную жизнь. Любить Флору. Засыпать и просыпаться рядом с ней. Сочинять эти проклятые стихи. Неплохие, кстати. И музыка.

Опомнился однажды. Испугался. Понял, что почти забыл самого себя – прежнего.

И тогда он сбежал. Обещал ей, конечно, что вернется. И в тот момент, что уж – действительно верил в это.

Думал тогда – расквитаюсь с Солано. Подойду к нему с другой стороны. Отдам старые долги. И врагам – и бывшим друзьям.

И вернусь к Флоре уже не нищим бестолковым поэтом, беглецом, которого ищут и бандиты и полиция – а богатым и свободным. Отплачу ей за любовь и заботу. Подарю ту жизнь, которой она заслуживает. Богатую, роскошную, сказочную. Самую лучшую. Все, что она сама захочет.

Но чтобы это сделать, нужно было, конечно, сперва успокоить живое сердце, которое рвалось обратно к Флоре. Опять превратить его в камень.

И так, постепенно, опять привыкнуть к тому, что так и нужно.

Потеряться в своих собственных иллюзиях, в придуманных именах и жизнях.

Но теперь… Почему теперь кажется, что это не сердце – камень, а наоборот. Что оно живое. Что оно тоже – просто притворялось камнем, как и сам Леслав. Но больше у него нет сил.

Потому что, на самом деле, камень лежит на этом, живом сердце. Камень прежней жизни и воспоминаний. Невыплаченных долгов и счетов. Нарушенных клятв и обещаний.

Взгляда Флоры, каким она провожала его в последний раз.

И что теперь, спрашивается, делать с этим камнем?…

***

Как камень на камень он громоздил одну ложь на другую. Так, что уже стало просто вопросом времени, когда рухнет эта… башня? Или стена – которая отделила их друг от друга… Вот как так получается? Ты всего-то хочешь построить дом, чтобы защитить себя и свою любимую от опасностей внешнего мира, уютный тихий дом, куда не проникают неприятности и проблемы из мира реального… А получается не дом – а стена между вами.

И в какой-то момент очередной камень покачнется, и все они посыпятся друг за другом. Но нет, не для того, чтобы разрушить эту стену – а чтобы похоронить вас обоих под обломками этой стены. Вас обоих, вашу любовь, доверие, надежду – и несбывшуюся жизнь.

«Я вернусь» – сказал он Альме. И увидел ее глаза, будто смотревшие сквозь него.

Она все знала.

Про стену из вранья. Про похороненное под обломками доверие, надежду и несбывшуюся жизнь.

Про то, что сама она, Альма, душа его, свет и любовь, умирает. А он, Сомбра, ее муж, поклявшийся любить и оберегать, быть опорой и каменной стеной – предал ее. Упустил. Позволил своей любимой, своей душе погибнуть.

И потому сам он теперь тоже – почти мертв. Превратился в тень.

И потому она и смотрит так, будто сквозь него. Как иначе можно смотреть на тень?…

И, спотыкаясь на обломках прежней жизни, он теперь бредет, сам не понимая, куда… а эти бестолковые обломки, которые уже ни во что не склеить – острые камни больно режут босые ступни…

***

Могильный камень был весь в бисеринках дождя. Они искрились на солнце, выглянувшем из-за хмурых туч. И казалось, будто кто-то рассыпал на гранит алмазы, отдавая последнюю дань Катине, жрице Иллюзий, лучшей в «Доме сбывшихся надежд», легкомысленной и мудрой, сентиментальной и доброй. Слишком юной – чтобы умереть так рано. И так страшно.

Роза провела рукой по этому камню, будто хотела набрать этих алмазов в ладонь. Но ничего не вышло – перчатка просто стала мокрой, словно кто-то залил ее безутешными слезами.

Под маской лица Розы было не разглядеть. Потом, когда они вошли под купол морга, девушка стянула маску, и Лист увидел, что щеки сестры тоже блестят от слез. А глаза ее полны страха.

Лист подергал ее за руку. Когда она наклонилась, он увидел совсем близко слипшиеся от слез ресницы.

– Уходи оттуда, – шепнул он ей на ухо. – Пообещай мне, что уйдешь. Только не ври мне, поняла? Не смей придумать для меня какую-нибудь…иллюзию! Пообещай, что не станешь мне врать!

– Не стану, – Роза слабо улыбнулась.

– Я уже не маленький, – строго сказал ей Лист, – и не надо меня утешать. Просто пообещай, что оттуда уйдешь. Ты же сама не хочешь оставаться? Ты же не хочешь…когда-нибудь, как она?

Он кивнул в ту сторону, где сейчас застывал от холода и дождя могильный камень Катины.