Татьяна Старикова – Попрощайся за нас: протоколы молчания (страница 2)
Обнимающаяся пара. Мужчина, нервно проверяющий паспорт. Мать, пытающаяся успокоить капризного ребёнка. Несколько десятков человек с бирюзовыми бирками на ручной клади — цвет авиакомпании «AeroGlobal».
Они толпились у стойки регистрации на рейс AG-815. Она на секунду задержала на них взгляд. Усталые, но оживленные лица транзитных пассажиров, которые провели долгие часы в полёте и вот-вот отправятся в конечный отрезок пути. Одна девушка с рыжими волосами что-то живо рассказывала подруге, жестикулируя. Пожилой мужчина терпеливо стоял в очереди, уткнувшись в книгу.
Айрин резко отвернулась и ускорила шаг. Её поезд ждал. Она была в радостном предвкушении неспешного путешествия, полного красивых пейзажей за окном, горячего чая в уютном тёплом вагоне поезда, с мягкими сидениями и любимой книгой...
Дом её родителей действительно оказался местом, где интернет был роскошью. На просторной кухне пахло хлебом и яблоками. Она сидела за столом, и мама расспрашивала её о работе, о которой Айрин не хотела думать.
Чтобы отвлечься, она включила старенький телевизор. Шли новости. Диктор говорил о чём-то с необычно напряжённым лицом.
«...поступает противоречивая информация. Мы держим вас в курсе. Повторяем, рейс AeroGlobal AG-815, следующий из Старограда в Хольстендаль, пропал с радаров над территорией Восточного Казана. На борту, по последним данным, было 298 человек...»
Айрин замерла. Ложка, которую она держала, со звоном упала на пол. AG-815. Бирюзовые бирки. Усталые лица. Девушка с рыжими волосами. Пожилой мужчина с книгой.
Она видела их. Она была с ними в одном здании. Она дышала с ними одним воздухом. Они были здесь, живые, всего несколько часов назад.
А теперь... теперь их не было.
И тут это накатило. Не одно воспоминание, хор из сотен обрывающихся мыслей, криков, мольбы, огня, падения, тишины.
Он обрушился на неё сквозь помехи на экране, сквозь сотни километров, сквозь тонкую плёнку реальности.
Она вскрикнула и схватилась за виски. Её глаза на секунду увидели не уютную кухню, а ослепительно белый свет, заливающий иллюминатор, и чьи-то широко открытые от ужаса глаза.
— Айрин? Доченька, что с тобой?! — испуганно вскрикнула мать.
Но Айрин не могла ответить. Она была там и чувствовала их всех.
Её отпуск, её побег — закончились, не успев начаться. Дар, проклятие, миссия — как ни назови, оно нашло её снова. И на этот раз масштаб был таким, что её собственная жизнь казалась ей лишь маленькой точкой в этой гигантской трагедии.
Мать поспешно выключила телевизор и позвала мужа.
- Карл! Ты где?! – одной рукой она обняла дочь, а другой поспешно налила в стакан воды из графина, стоящего рядом, — Выпей, дорогая… Господи, что случилось? От этих новостей у любого нервы сдадут...
В кухню вбежал её отец, с лицом, вытянувшимся от тревоги. Он молча взял её за плечи, крепко, по-отцовски.
Айрин сделала несколько глотков ледяной воды, пытаясь загнать обратно ком паники, застрявший в горле. От их заботы становилось одновременно и легче, и невыносимее. Они смотрели на неё с такой любовью и страхом пока её разум был заполнен эхом чужих предсмертных криков.
— Всё... всё в порядке, — прошептала она, и голос её всё ещё дрожал. — Просто... переутомилась. Сильно.
— Мы видим, что не «просто», — мягко, но настойчиво сказал Карл. — Ты вся дрожишь. Это из-за работы? Из-за того дела, о котором ты вскользь упоминала?
Айрин закрыла глаза. Она не могла рассказать им правду, но она могла дать им кусочек правды — тот, что был хоть как-то связан с реальностью и объяснял её истощение.
— Да, — выдохнула она, снова почувствовав на губах привкус той, чужой, стальной ярости. — Дело... было тяжёлым. «Фантомный маньяк». Я помогала полиции составлять психологический портрет.
Она увидела, как родители переглянулись. Они гордились её научными успехами, но эта «игра в детектива» всегда вызывала у них лёгкую настороженность.
— И... вы его поймали? — осторожно спросила мать.
— Да. Его передали в суд, но чтобы его найти... — она замолчала, подбирая слова, которые не были бы ложью, но и не открывали бы всей бездны. — Мне пришлось всё это время... мыслить как он. Постоянно. День за днём. Влезать в его шкуру, пытаться понять его логику, его мотивы. Это как... неделями смотреть в грязное, искривлённое зеркало. И начинаешь забывать, какое у тебя собственное отражение.
Она посмотрела на них, и в её глазах стояла такая неподдельная усталость и боль, что мать ахнула и снова крепко обняла её.
— О, детка... Зачем ты это на себя взяла?
— Потому что я могла помочь, — тихо сказала Айрин. Это, по крайней мере, была чистая правда. — Но теперь... теперь мне нужно отмыться от этого. От всех этих мыслей. Мне казалось, что здесь, у вас, у меня получится.
Она не стала добавлять, что её попытка «отмыться» только что потерпела катастрофическое поражение, гораздо более страшное, чем любое дело о маньяке.
Что в её голове теперь жил
— Конечно, получится, — твёрдо заявил отец. — Никаких разговоров о работе. Никаких новостей. Только свежий воздух, мамин пирог и рыбалка со мной. Договорились?
Он потрепал её по волосам, и это простое, знакомое с детства движение вызвало у неё внезапные слёзы. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
«Договорились», — мысленно ответила она.
Но когда родители отошли, оставив её на кухне с кружкой ромашкового чая, обещавшего «успокоить нервы», первоначальный шок сменился леденящим душу страхом.
«Нет, — застучало в висках. — Нет-нет-нет».
Один «Фантомный маньяк» едва не свел её с ума. Его холодная, расчетливая жестокость оставила в ней шрамы, которые, она знала, не заживут никогда.
А теперь — 298 человек. 298 отдельных агоний, 298 обрывающихся жизней, 298 пар глаз, полных ужаса.
Это не просто «больше». Это
Она представила, что будет, если сознательно откроет себя этому вихрю. Не короткому приступу, как только что, а полному, целенаправленному погружению.
Она сломается, превратится в сломанный приемник, который навсегда застрянет на волне чужих смертей, не в силах вернуться к себе.
Профессор Свенсон был прав. Ее место — среди чистых линий фМРТ, среди дедуктивных моделей и научных гипотез. Там был порядок, была логика, а в том хоре голосов, только первобытная боль и хаос.
«Я не могу, — сказала она себе твёрдо, сжимая теплую кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Я не должна. Это самопожертвование, на которое я не имею права. Я ученый, а не мученик».
Айрин поднялась и пошла в свою старую комнату, где на стене всё еще висел постер со звездным небом. Она легла, уставившись в потолок, и попыталась дышать глубже, как учил Лео. Она будет пить чай. Она будет есть мамин пирог. Она пойдет с отцом на рыбалку. Она забудет.
Но стоило ей закрыть глаза, как накатила новая волна.
Не как видение, а как воспоминание. Девушку с рыжими волосами, жестикулирующую у стойки. Её смех, полный жизни и усталости от долгого перелета. Пожилого мужчину, погруженного в книгу. Они были настоящими. Они планировали свою жизнь, звонили близким, мечтали…
И теперь их голоса кричали в пустоте. И кроме неё, их, кажется, было некому услышать.
Сомнение вползло в ее душу, тихое и ядовитое.
А если она может? Не просто слышать, а понять? Что, если за этим хаосом скрывается ответ — единственный способ вернуть им имена и справедливость?
Цена будет ужасной. Она будет платить за каждую крупицу правды частичкой своего рассудка.
Она повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить внутреннюю борьбу. С одной стороны — безопасность, карьера, её собственная жизнь. С другой — 298 призраков, которые уже стучались в её душу.
И самый страшный вопрос был не в том, стоит ли это делать. Самый страшный вопрос был: с
Весь вечер Айрин провела в попытках самоубеждения. Она лежала в своей старой комнате, глядя в потолок, и выстраивала железную логическую цепь.
Во-первых, она не следователь.
Её дело — синапсы и нейронные сети, а не обломки самолётов. У неё нет ни полномочий, ни опыта.
Во-вторых, этим занимаются профессионалы.
Наверняка уже создана специальная комиссия, лучшие умы ищут ответ. Её дилетантское вмешательство ничего не изменит, а лишь выставит её сумасшедшей.
В-третьих, мир полон трагедий.
Она не может брать на себя боль каждого погибшего. Это путь в никуда, в психиатрическую клинику.
Её долг — быть блестящим учёным, как говорил Свенсон, и приносить пользу в своей области.
Аргументы были весомыми, неоспоримыми. Она почти убедила себя.
Но когда она попыталась уснуть, её сознание, словно предатель, подкидывало обрывки. Вспышка света. Давление в ушах. Чей-то короткий, обрывающийся на полуслове вопрос. Это был не «хор», а его эхо, и от этого было еще страшнее.
На следующее утро, после почти бессонной ночи, она сидела за завтраком и механически ела овсянку, которую сварила мать. Родители смотрели на неё с затаённой тревогой, но хранили молчание.
«Профессионалы разберутся», — снова и снова твердила она про себя.
Но другое, более сильное и иррациональное чувство, настойчиво толкало её.